Что я собираюсь делать: идти вдоль верстовых столбов, отмеряющих годы моей жизни от двадцати до сорока лет, делиться записями, относящимися к каждому отрезку пути, и отвечать на вопросы «Что было дальше?» и «Чем все закончилось?». Осталось ли важным то, что в тот момент казалось воздухом (забери – и умрешь)? Как вообще менялись приоритеты, что выходило на первый план, что отваливалось за ненужностью? Что было первостепенным в работе в двадцать пять и перестало таковым быть в тридцать четыре?

Окончание университета, работа (очень много работы), брак, развод, одиночество, бессмысленные свидания, выгорание, встреча с «тем самым», новый брак, рождение детей, семейные кризисы, становление себя как писателя, переезд из города в деревню и обратно – у меня для вас припасено множество историй. Не для назидательного примера или образца, а для живого доказательства, насколько же мы все из одной колыбели, какими близкими друг к другу тропами ходим, пусть и в разных декорациях.

Встречаясь с собственной наивностью, глупостью, неоправданным самодовольством и ничем не подкрепленными амбициями, начинаешь лучше понимать проблему поколений. Я смотрю на себя двадцатилетнюю и мне часто хочется сделать жест «рука-лицо», закатить глаза и громко фыркнуть. Впрочем обнять себя и пожалеть тоже хочется – той девочке некому было сказать, что все преходяще: разбитые коленки заживут, пепелища затянутся незабудками.

Когда ты только начинаешь жить и все впервые, впечатления остры, радость пронзительна, невзаимность – на разрыв аорты. Это потом понимаешь, сколько этого (всего!) еще впереди, а значит, можно не держаться зубами за полы чужих пальто, будто ни любви, ни дружбы больше не будет. Но это потом. Когда нет еще ни панциря, ни скорлупы, хребет податлив и мягок, а слезы обжигающе горячи, мир представляется преисподней, к встрече с которой тебя не готовили.

Дневники молча хранят то, что когда-то билось в истерике, и без осуждения свидетельствуют: было так. И вот так. И так. А по-другому не было, но об этом уже не время горевать, жизнь связала другой узор, в котором тоже много красоты и светлой печали.

То, что решительно невозможно оценить в юности, сейчас как мед.

Чем мои дневники могут быть полезны вам? Тем, что личный пример раздрая, который был пережит и не один раз, уже сам по себе терапия наблюдением: если другой варился в таком же котле и справился, значит, и я смогу. Вы действительно сможете. Даже не сомневайтесь.

Для кого-то мой голос будет голосом матери, крестной, старшей подруги. Для кого-то – ровесницы. Кому-то я вообще покажусь ворчливой старухой, за которой по пятам труха сыплется. Как бы там ни было, у меня вот здесь (показывает на толстую стопку листов черновика) и вот здесь (прижимает руку к сердцу) вызрела и налилась соком новая книга.

Старуха во мне знает, как обращаться с пеплом. Девочка молодым щенком берет след к радости. Женщина просто разрешает всему этому хаосу быть и замешивает на нем сдобные булки и сладкие пироги. Латает экзистенциальные дыры домашней суетой, не подпуская смерть к дому запахами голубцов и картофельных запеканок.

Я приглашаю вас к честности с собой. К путешествию по вехам взрослости. К тихой беседе, которую никогда не сможет смоделировать ИИ – просто потому, что он не целовался на вокзале, не ехал в заледеневшем троллейбусе пьяным и счастливым, не сжимал кулаки до белизны костяшек пальцев от бессилия. А мы все это делали – и сделаем еще не раз. Живые, уязвимые, хрупкие, взрослеющие. Ужасно неправильные и до ужаса в этом трогательные.

Пусть так и будет.

Эта история начнется с двадцатой главы.

Не смогу без него

«Я, наверное, не смогу без него. Никогда не смогу без него. Ведь я уже не я. И он уже не он. Давно растворились друг в друге. До сих пор не верю, что он со мной. Обнимает за плечи. Держит за руку. Целует в висок. Стоит у окна. Заваривает кофе. Курит…»

Что ж, пожалуй, с этой точки и начнем. С момента, когда мир до этой точки сужается и помещается в одного человека. Встреча с которым – конечно же – предопределена судьбой, а расставание смерти подобно.

Первая взаимная любовь будто предлагает примерить вечность. И опрометчиво решить: с ним и состарюсь. Хотя нет там особо мыслей о старости. А о чем есть? О том, что вот она, настоящая жизнь. Взрослая жизнь. Где ты уже не бесхозный подозрительный предмет из объявления в метро, а чья-то.

Где кто-то пишет тебе: «Скучаю». Желает доброго утра. Спрашивает: «Как дела», «Как настроение», «Что делаешь».

От этих простых и безыскусных вопросов юная душа трепещет ленточкой на ветру, даже если это оградительная лента и на ней написано: «Осторожно!» Интерес парня – это не интерес мамы с папой или подружки. «Вы ничего не понимаете, это другое» (с). И это действительно другое: личное, телесное, потаенное.