Пролог

— Азалия, не глупи! Думаешь, если будешь скулить, сможешь привлечь мое внимание?

Красивый мужской баритон звучал спокойно и надменно.

— Хватит валяться! — приказал мне тот же мужчина. — Поднимайся, кому говорят!

Но я не могла. Затылок болел так сильно, словно мне туда гвозди вколачивали.

А перед глазами простиралась большая мраморная лестница, примерно, как в музее. И платье… пышное, голубое, похожее было у меня на выпускном лет пятнадцать назад.

Вдруг чьи-то горячие пальцы коснулись моего запястья, проверяя пульс, и надо мной склонился молодой, невероятно красивый мужчина. Черты лица — заглядение. За такого модельные агентства драться будут.

Но вместо того, чтобы помочь, он начал возиться в районе моей груди, явно намереваясь расстегнуть ворот платья.

— Руки убрал! — возмущенно прохрипела я.

Идеально очерченные брови приподнялись, обозначая крайнюю степень удивления.

— Что ты сказала? — воскликнул он так удивленно, что даже голос изменился.

Я бы много чего могла сказать мужчине, который начинает меня лапать вместо того, чтобы позвонить в скорую. Хотя чем дольше я смотрела в его глаза, тем сильнее в груди разливалось что-то очень болезненное. Тоскливое.

— Азалия, ты совсем умом тронулась? – раздался другой мужской голос, которой мне показался смутно знаком. — Замолчи уже и вставай. И так опозорила себя на всю академию!

Азалия… Имя отозвалось такой привычной болью, что я едва не послушалась. Захотелось сразу же встать, извиниться за испорченный вечер и пообещать больше никому не мешать.

Вот только извиняться мне было не за что.

Попробовала пошевелиться, посмотреть на того, кто говорит, но плечо прострелило до самой шеи. Из горла снова вырвался хрип, а в голове вдруг вспыхнуло чужое воспоминание, яркое и очень болезненное.

Я видела все своими глазами, чувствовала робкую надежду и боль, но я точно знала, что это была не я.

Тогда кто?! И почему я это чувствую?!

Пятнадцать минут назад

— Азалия, сколько можно меня преследовать? Думаешь, если будешь липнуть ко мне, перестанешь быть уродливой полукровкой?

Эдриан улыбался, и я тоже попыталась улыбнуться.

Наверное, это была шутка… Не самая удачная, особенно при таком количестве гостей, но ведь Клайв предупреждал: мужчины не любят девушек, которые обижаются по пустякам.

— Ты ведь сам сказал… — ответила я тихо.

— Что сказал?

Мы стояли на верхней площадке парадной лестницы, возле распахнутых дверей бального зала.

Клайв обещал, что этот вечер всё изменит. Кузен даже помог выбрать платье, уверив, что в голубом мои волосы не будут казаться такими рыжими.

— Ты говорил, что после выпуска мы уедем в твоё поместье, — напомнила я. — И я смогу посадить там цветы. Ты ещё спросил, какие я люблю.

— Надо же, — протянула Лавиния. — А я думала, он просто искал садовницу.

Красивая темноволосая девушка всегда смотрела на меня свысока. Но это нормально, ведь я действительно выглядела неказисто со своим простонародным цветом волос.

Однако сейчас она сказала это так, что меня бросило жар. Наверняка на вспыхнувших щеках веснушки будут особенно сильно вины.

Окружающие засмеялись громче, а я посмотрела на кузена, стоявшего у перил с бокалом в руке. Он ведь вмешается, правда? Он говорил, что мы семья.

— Эдриан, пожалуйста, давай отойдём, — взмолилась я.

— Зачем? Чтобы ты снова начала скулить и предлагать себя? Прада думаешь, что я опущусь до того, чтобы лечь в постель с жалкой полукровкой?

— Но.. я… Ты ведь обещал!

На глазах выступили слезы, а в груди разливалась жгучая обида. Она не давала дышать, сдавливала в груди что-то важное. Может быть, душу.

— Что я тебе обещал? Это ты заваливала меня своими убогими признаниями, — скривился он и начал передразнивать: — «Эдриан, я так люблю тебя!», «Эдриан — ты украшение нашей академии».

Смех повторился, а потом у него в пальцах появилось сложенное письмо, и у меня похолодели руки.

Я сама перевязала его голубой лентой. Три раза переписывала, прежде чем решилась отдать Клайву.

Кажется, сердце разлетелось на неровные осколки. По крайней мере, биться оно перестало в тот самый момент, когда Эдриан начал зачитывать письмо, что было предназначено лишь ему одному.

— «Эдриан, я видела, как после занятий ты разговаривал с Лавинией. Конечно, ты можешь беседовать с кем угодно, я не стану тебе запрещать. Но со мной ты никогда так долго не разговариваешь. Наверное, потому, что нам и молчать хорошо вместе?»

Лавиния прикрыла рот ладонью, даже не пытаясь спрятать смех.

— Ты уже должен спрашивать разрешения, прежде чем ко мне подойти?