Поцелуй был лихорадочным. Ее рот раскрылся навстречу моему, жадный, изголодавшийся, а я сжал ее волосы у корней, запрокидывая голову, пока она стонала.

Моя.

Мысль пронзила меня, пока я целовал ее, забирая все, в чем мы так долго себе отказывали. Она отвечала с той же яростью, ее руки скользили по моему животу, притягивая ближе, пока между нами не осталось ни капли пространства.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, она его слышит, и меня пугало, насколько это было хорошо, насколько это опаснее, чем смотреть, как она кончает прошлой ночью.

Потому что это было уже не просто желание. Это было что-то совсем другое.

Я оторвался от ее губ, дыхание обжигало ее пылающую кожу.

— Скажи, что ты этого не чувствуешь. Скажи, что это ничего не значит.

Ее глаза были дикими, она провела языком по припухшим губам. Я видел, как внутри нее идет борьба.

— Это не пустяк. Кольт, это…

— Тук-тук! — голос моей матери прорезал кухню, и следом по крыльцу загрохотали шаги Руби.

Блэр резко вырвалась из моих рук, отшатнулась, лицо вспыхнуло алым.

— Как вкусно пахнет!

Мама и Руби ворвались на кухню, дверь захлопнулась за их спинами. Лицо Руби засияло, глаза засверкали, и она бросилась ко мне.

— Ой!

Мама резко остановилась, переводя взгляд с меня на Блэр и обратно.

— Я же написала тебе, что мы едем. Руби просто умирала, как хотела вам рассказать про вчерашний вечер.

— Папа! Нам было так весело!

Руби обхватила мои ноги, прижимаясь ко мне, пока Блэр отступила еще дальше.

Я посмотрел на дочку, потом на Блэр, чья спина стала неестественно прямой, пока она делала вид, что занята грязной посудой в раковине. Она ни разу не взглянула в мою сторону, даже когда я взъерошил Руби волосы и попытался унять собственную панику.

— Доброе утро, малышка.

Я присел, позволяя Руби обвить руками мою шею.

— Ты помогла Нане съесть весь шоколад?

Руби замотала головой.

— Нет. Мы оставили немного тебе и Блэр.

Она посмотрела на Блэр, и та наконец повернулась и улыбнулась ей.

Я выпрямился, чувствуя, как жар поднимается по шее.

— Спасибо, солнышко. Хотите завтрак? Блэр готовит бекон и яйца.

Мама улыбнулась.

— Блэр, ты же вчера утром говорила, что не умеешь готовить. Ты меня обманывала?

— Нет.

Блэр тихо рассмеялась, но смех вышел натянутым.

— Кольт меня учит.

— Ого.

Мама снова посмотрела на нас обоих.

— Ну, тогда ты в надежных руках.

Я взглянул на Блэр — все ее лицо залилось румянцем, пока Руби подошла к ней.

— Можно я помогу?

— Конечно.

Блэр коснулась пальцем кончика носа Руби, и та заулыбалась.

— Будешь официальным дегустатором.

Мама поставила сумку Руби на стул и посмотрела на меня тем самым взглядом, знакомым с детства. Она видела куда больше, чем нам с Блэр хотелось бы.

— Ну а я, например, ужасно голодна.

Она села за островок, а я достал из шкафа тарелки.

Я переложил два яйца с лопнувшими желтками на свою тарелку, снова включил конфорку и поставил сковороду на огонь.

— Как ты хочешь яйца, мам? Блэр теперь профессионал.

— Неправда.

Блэр тихо усмехнулась, качая головой, но взяла лопатку, когда я протянул ей. Наши пальцы соприкоснулись, и она впервые с тех пор, как нас прервали, посмотрела мне в глаза.

— Я хочу розовые яйца! — заявила Руби, забираясь на табурет рядом с бабушкой.

— Я не волшебница, Руби.

Блэр округлила глаза.

— Я едва умею переворачивать яйца.

Руби захихикала, и Блэр улыбнулась, доставая еще одно яйцо.

Вот где я хотел ее видеть — в свете моей кухни, под смех моей дочери. Не в тени и не в украденных мгновениях, а здесь, на виду у всех. В груди защемило от такой ясной уверенности, что перехватило дыхание.

— Завтра, — сказал я, подливая Блэр кофе так, будто это самое обычное дело на свете, — попробуем блинчики.

Блэр взглянула на меня, в глазах мелькнула паника, но ее быстро сменила облегченная мягкость.

— На маленьком огне, — тихо сказал я ей на ухо, протягивая руку мимо нее и убавляя температуру. — Чтобы ничего не подгорело.

Руби хлопнула ладошками по столешнице.

— Блинчики!

Я подмигнул ей и прислонился к стойке рядом с Блэр.

— А ты как любишь блинчики, Блэр? — спросила Руби, становясь коленями на табурете, чтобы дотянуться до банана.

— С клубникой и медом.

Она сказала это небрежно, будто всегда так отвечала. Но я знал правду.

Та Блэр, которую я знал, всегда наваливала на блинчики горы взбитых сливок и заливала сиропом, превращая тарелку в липкий беспорядок, который сводил меня с ума. Она дразнила меня, что мои блинчики — кощунство. А потом таскала с моей тарелки, делая вид, что ей не нравится, но доедала все до крошки.

— Что? — спросил я, и в горле внезапно пересохло.