Она тут же отвела взгляд, словно я застал ее за чем-то запретным. Пальцы вцепились в подушку дивана, потом она встала, пока я устраивал Руби поудобнее. Тело Блэр коснулось моего всего на миг, но этого хватило, чтобы жар прошил меня насквозь, так внезапно и безжалостно, что я запнулся на следующих словах.

— Ты знаешь, ты ей правда нравишься.

Лицо Блэр застыло.

— Она мне тоже нравится.

Слова прозвучали едва слышно, и я позволил себе читать между строк, выискивая все возможные «может быть» и «почти», спрятанные между слогами.

Ее карие глаза жгли мой взгляд, проходя по каждой линии и тени моего лица с такой силой, что кожа под этим взглядом теплела.

Я прижал Руби выше к груди, ее вес лег на меня так, словно она была создана, чтобы быть именно здесь. Тишина растянулась, и горло сжалось вокруг всего, что я должен был сказать, пропуская наружу только одно имя.

— Блэр.

Она подняла на меня глаза, тяжелые от взгляда, но живые, до учащенного пульса.

— Да?

Боже, какая же она красивая.

Точно такая же, как в ночи, когда я закрывал глаза и видел во сне только ее.

Я не мог оторвать взгляд, пока она стояла с приоткрытыми губами, ожидая, что я найду слова, застрявшие где-то между бешено бьющимся сердцем и горлом.

Скажи что-нибудь, идиот. Что угодно.

— Это все слишком чертовски легко, — я сглотнул, оглядывая ее взглядом. — Ты опасна.

Я слышал, как ветер давит на деревянную обшивку дома, тиканье часов на кухне, вдох и выдох Руби у моего плеча. Весь остальной мир растворился, оставив только нас двоих и правду моих слов. Блэр была опасна. Не как заряженное оружие и не как надвигающаяся буря. Ее опасность была в тихой, упорной надежде. В занозе под кожей, которая с каждым ударом сердца уходила глубже и которую невозможно вытащить, как бы отчаянно я ни пытался.

Она вздрогнула, глаза расширились, ресницы опустились и снова поднялись.

— Это неправда.

— Это так, — на одну неосторожную секунду я позволил себе наклониться ближе. Достаточно близко, чтобы уловить легкий запах клубники на ее коже. Достаточно близко, чтобы вспомнить, как мы сгорали друг для друга, когда были только мы и больше никто. Мой взгляд опустился к ее губам, и она выдохнула, слегка приоткрыв их.

— Руби многое пережила.

Она посмотрела на мою дочь, и взгляд смягчился, скользя по ее спящему телу. Когда она снова посмотрела на меня, эта мягкость никуда не делась.

— Я просто помогала, Кольт. Я не знаю, на что, по-твоему, я способна.

Я сглотнул, чувствуя, как прежнее, безрассудное желание поднимается прежде, чем я успеваю его подавить.

— Я прекрасно знаю, на что ты способна. В этом и вся чертова проблема.

Она медленно покачала головой.

— Кольт, — выдохнула она, и звук моего имени на ее губах пробрался мне под кожу.

В ее глазах были тени, которых я раньше не видел. Колебание, заставившее меня задуматься, что произошло за годы нашей разлуки. Я вспомнил голос ее отца тем летом, когда он позвонил ей, холодный и отстраненный даже в просьбе поехать с ним.

Я подумал о бриллианте, который она, должно быть, носила. О кольце, выбранном мужчиной, который никогда не видел, как она в полночь забирается на крышу его пикапа и придумывает названия созвездиям, показывая их пальцем. Я задумался, видел ли он ее когда-нибудь, согнутую пополам от смеха, задыхающуюся, или лежащую на воде в озере, когда она говорит о своих мечтах, а он рядом держится на плаву и ловит каждое слово.

Ее отец говорил, что я — всего лишь этап. Что я — дикая вспышка перед тем, как она остепенится и станет полезной. И стоя здесь сейчас, я видел, во что это ей обошлось. Стены, которые она возвела вокруг себя, были слишком заметны. Кирпич за кирпичом, осторожно и тщательно. И что-то во мне яростно восстало против них.

Я ненавидел себя за то, что когда-то позволил ей поверить, будто ее трудно любить. Когда любить ее было самым простым, что я когда-либо делал.

Руби пошевелилась между нами, и ее тонкий голос разрушил чары.

— Блэр, — пробормотала она мне в плечо, сжимая руки вокруг моей шеи.

Я провел ладонью по спине Руби, пытаясь ее успокоить.

— Я с тобой, родная, — прошептал я, и она чуть отстранилась, чтобы посмотреть на меня.

— Папа? — голос был маленький, вязкий от сна.

— Я здесь, малышка, — я убрал прядь волос с ее разгоряченной щеки.

Руби медленно моргнула, снова уткнулась лицом в мою рубашку и прижалась крепче, но сонные глаза все же искали взглядом Блэр, пока не нашли.

— А Блэр может поехать с нами? — прошептала она. Слова были смазанными от сна, но все равно резанули меня насквозь.

Я замер, зажатый между сонной просьбой Руби и тем, как Блэр качнулась, неуверенная, будто боролась с порывом сказать «да». Я хотел дать Руби весь мир. Но если я впущу Блэр, если позволю ей сделать еще хотя бы шаг за линию обороны, которую я выстраивал годами, пути назад не будет. Та боль под ребрами, которую я пытался прижечь все последние десять лет, вспыхнула горячо и дико.

Блэр сглотнула, протянула руку и провела пальцами по ладони Руби.