Телефон завибрировал на подлокотнике так громко, что я вздрогнула, и я схватила его, прежде чем он успел разбудить Руби. Я прижала ее к себе, одна рука защитно обхватила ее плечи, пока я слегка меняла положение.

На экране высветилось: «Сенатор Монро», и рядом — фотография моего отца с той самой самодовольной улыбкой, которую я всегда ненавидела. Я не разговаривала с ним с тех пор, как уехала из Северной Каролины, игнорировала каждый звонок, каждое сообщение и каждое письмо.

Но, глядя сейчас на его лицо, я замерла, разрываясь между желанием швырнуть телефон через комнату и отчаянной потребностью ответить. Стремление заслужить одобрение отца было дурной привычкой, от которой я так и не избавилась, напоминанием о годах тоски, когда я была ему не нужна.

Мне больше не требовалось его одобрение, и я напомнила себе, что не хочу его. Но я также знала, насколько громким он умел быть, когда не получал желаемого и считал, что его игнорируют.

Я нажала зеленую кнопку, собираясь с духом.

— Алло.

— Блэр. — Его голос хлестнул по линии, и у меня выпрямилась спина. — Наконец-то ты соизволила ответить. Мы тут с ума сходим.

В трубке протянулся его долгий, выверенный вздох, и я услышала тихий звон льда в стакане. Всегда выпивка, всегда эта медленная инсценировка разочарования.

— Со мной все в порядке. Я у Джун. — Я поправила Руби, прижимая ее так близко, что чувствовала ее слабое дыхание у себя на груди.

Повисшая тишина была хирургической, точной — такой, что нарастает и нарастает, пока ты не готов на все, лишь бы ее разорвать. Я знала эту тишину. Отец часто пользовался ею как оружием, и сейчас я чувствовала его неодобрение через нее.

То, что я была у Джун, сыпало соль на старую рану. Их взаимную ненависть было невозможно не заметить, когда отец появился на пороге дома Джун после долгих лет отсутствия. Он требовал, чтобы я собрала вещи и уехала с ним, и я до сих пор слышала, как дрожит голос Джун, когда она стояла в дверях, раскинув руки, словно могла физически помешать ему забрать меня.

Тогда я не понимала масштаба его влияния — как его пожертвования открывали двери, как судьи играли в гольф в его клубе, как легко он заставлял проблемы исчезать и появляться. Я усвоила этот урок позже — уже после того, как согласилась уехать с ним, после того, как заставила его поклясться прекратить угрозы судами против Джун, после того, как Кольт посмотрел на меня и сказал уйти.

По-настоящему я поняла все это, когда стала его сотрудницей.

Он снова медленно выдохнул, как яд, и я отчетливо представила его за большим столом, пальцы постукивают по краю бокала с виски, слова выстраиваются, как боеприпасы.

— Твой жених звонил в мой офис уже три раза за сегодня. Говорит, ты ему тоже не отвечаешь. Я сказал, что тебе нужно немного времени, но, Блэр, взрослые так себя не ведут.

Я почувствовала, как сжимаюсь, освобождая место его голосу, хотя внутри что-то упиралось.

— Папа, Грант мне изменил. Тут не о чем говорить. Ты видел фотографии.

Измена была лишь последней каплей. Я терпела от Гранта и похуже, то, за что мне стыдно, что я позволяла, но именно эти фотографии наконец встряхнули меня, как холодная вода после многих лет сна.

— Не драматизируй, — резко бросил он. — В любых отношениях бывают проблемы, особенно под давлением. Нельзя выбрасывать хорошего мужчину из-за одной ошибки.

Хорошего мужчину.

Слова прозвучали пусто из уст моего отца, который не распознал бы настоящую доброту, даже если бы она представилась визиткой. Грант не был хорошим. Он был отполированным. Он помнил мой заказ в баре, но забывал мой день рождения. Зато у него был банковский счет, из-за которого влиятельные мужчины наклонялись к нему, когда он говорил.

Грант был красивым и обаятельным, и на короткое время я позволила себе поверить, что могу дышать, не думая о Кольте. Но через полгода его очарование сменилось ладонью, жестко упирающейся мне в поясницу, когда подходили важные люди. Он перебивал меня на полуслове, чтобы «уточнить» сказанное, и требовал переодеться, если ему не нравилось мое платье.

Когда-то он смотрел на меня с восхищением, но со временем я узнала тот же холодный, клинический взгляд, который видела у отца и его друзей, оценивающих скаковых лошадей. Он прикидывал мою ценность и искал изъяны.

Ему нравилось, как я идеально смотрелась в изгибе его руки и как это выглядело со стороны. И он обожал моего отца, а я… я была изголодавшейся по их одобрению.

После отъезда из Уиллоу Гроув я была разбита. Я слепила себя ровно такой, какой они хотели меня видеть. Надевала платья, от которых отец одобрительно кивал. С отработанной точностью смеялась над шутками Гранта, отчаянно стараясь, чтобы они увидели отполированную версию меня, которую я создала.

Я не сразу поняла, как легко теряю себя. С каждым днем я становилась удобнее, сговорчивее, ради их любви. Но любовью они не платили.

Измена Гранта не была кризисом характера — всего лишь мелкой стратегической ошибкой. Промахом, который легко замести, будто его и не было.