Пирс и прежде публиковал замечательные материалы на страницах «Дейли Бюллетень», но, полагаю, здесь мы имеем дело с magnum opus его журналистского мастерства – описанием того, что произошло затем в Приюте Купидона. Его понимание психологии происходящего почти сверхъестественно. О жестокой, изощрённой вивисекции, которой Оксфорд подверг, так сказать, преступную душу Дирка, Пирс замечает, что трудно вообразить зрелище более драматичное и страшное. Впрочем, замечание излишне: это чувствует каждый, кто читает его рассказ.

Гай Оксфорд не спешил – он словно разворачивал свиток преступления перед глазами убийцы и трёх изумлённых свидетелей. Он вздёрнул душу Дирка на дыбу и наблюдал за своей жертвой с каменным спокойствием Сфинкса. Он назвал точный час. Описал отдельные подробности трагедии – ни разу, однако, не назвав убийцу по имени. Повторил слова, произнесённые той ночью, – слова, которые, казалось, могли знать лишь сама Смерть да убийца. Он уже подходил к развязке, когда из груди Дирка вырвался дикий, нечленораздельный крик – не то звериный, не то человеческий. В следующее мгновение тот с безумной яростью тигра бросился на Оксфорда. Но Уильямсон и Максвелл были настороже: они схватили его и оттащили назад.

Тогда Дирк окончательно сломался и признался в содеянном.

– Я не знаю, почему я это сделал! – причитал он. – В тот миг я был не в себе!

– Из-за денег! – сказал Гай Оксфорд. – Вот почему вы её убили. Ваше безумие, полагаю, не стёрло из вашей памяти сведений о завещании.

– О завещании? – воскликнул Дирк.

– О завещании, – подтвердил Оксфорд. – Вы, надо полагать, станете отрицать, что знали о нём?

– Нет. Но я не знал, кому…

– Расскажете это присяжным! – бросил Оксфорд с невыразимым отвращением.

– Вы дьявол! – вскричал убийца. – Где вы были?

– На борту «Тени».

– Вы… вы… – закричал Дирк. – Вы человек вообще?

4. Грот.

– Но ради всего, что только можно вообразить, скажи мне: как ты разгадал эту загадку? – спросил я.

Мы сидели в кабинете Оксфорда – в той самой комнате, где было разгадано столько загадок.

Гай Оксфорд посмотрел на меня с ироническим недоумением, сдвинув тёмные брови.

– Я её не разгадывал, – сказал он. – Я всё знал с самого начала.

– Не разгадывал?

– Нет, Хадсон. Я находился в море, примерно в восьмидесяти милях от берега и в девяноста от Альта-Виста, и всё знал. Так что разгадывать было нечего.

– Значит, тут всё-таки не обошлось без чего-то сверхъестественного.

– Сверхъестественного! – воскликнул он, нетерпеливо взмахнув рукой. – Выбрось эту мысль из головы, Хадсон. Существуют таинственные, неуловимые силы, некоторые из них – поистине страшные; насколько страшными они могут быть, человек лишь начинает догадываться. Но ничего сверхъестественного не существует. Выбрось эту мысль из головы!

– Тогда скажем так, – не отступал я, – то, что большинство людей по своему незнанию назвали бы сверхъестественным.

– Ничуть. В этом не больше сверхъестественного, чем в обострённых чувствах слепого человека. Стоит ему войти в незнакомую комнату, как по звуку первого же своего шага он определяет её размеры и даже особенности обстановки.

– Об этом я не знал. И всё же не вижу, какова связь между обострёнными чувствами человека, лишённого зрения, и… признанием Дирка.

– Ты бы её увидел, – ответил Оксфорд, – если бы посвятил естественным наукам хотя бы десятую часть времени, потраченного на мистику и оккультизм. Хочешь узнать, какие чудеса таит наш мир, – ищи их при свете дня, а не блуждай ощупью в темноте.

– Но именно в темноте, – напомнил я ему, – видны звёзды.

– Все тот же старина Хадсон! – улыбнулся он. – Однако, как я уже сказал, никакой загадки я не разгадывал. Всё произошло благодаря чистейшей случайности – удивительному, поистине удивительному стечению обстоятельств, позволившему мне всё узнать.

– Вряд ли нужно напоминать тебе, Хадсон, что законы отражения и преломления одинаковы и для звука, и для света.

– Кажется, мне где-то доводилось об этом слышать или читать.

– Как и в случае со светом, угол падения равен углу отражения. Интенсивность звука, подобно силе тяготения, обратно пропорциональна квадрату расстояния. Звук может быть сфокусирован с помощью линзы – например, мешочка из каучука или коллодия, надутого углекислым газом до формы двояковыпуклой линзы, – либо с помощью вогнутой поверхности…

– Да при чём тут всё это, ради всего святого? – воскликнул я. – Какое отношение всё это имеет к разгадке?!

Он молча посмотрел на меня.

– Сделать из тебя физика, Хадсон, как я вижу, невозможно. Совершенно невозможно. Впрочем, ты ведь помнишь акустическую диковинку, известную под названием «Ухо Дионисия»[3]?

Я кивнул.

– Хотя, признаться, не понимаю, к чему ты клонишь. Но продолжай.

– Тебе также известен принцип, на котором устроены «шепчущие галереи», – как человек, стоящий в одной из фокусных точек, может вести беседу с человеком, находящимся в другой, хотя слова будут не слышны тому, кто стоит в любой точке между ними.