– Тогда, – спросил Пибоди, и, как мне показалось, в голосе его прозвучало явное раздражение, – почему же он не пошёл к ней и не сказал об этом? И что он делает вместо этого? Отправляется к себе в комнату – по крайней мере, так он рассказывает, – и спит себе безмятежно – опять-таки с его слов, – пока утром его не будят известием, что его жена, которая, как он уверяет, всю ночь, по его мнению, находилась у себя в комнате, теперь лежит мёртвая: превратилась в окровавленный, искалеченный труп.

Последовала короткая пауза.

– Видишь ли, Хадсон, – заметил доктор, – в этом деле и впрямь есть нечто зловещее.

– Возможно, – предположил я, – будь здесь Гай Оксфорд…

Пибоди и доктор слегка улыбнулись.

– Это не совсем по его части, тебе не кажется? – спросил доктор.

– Он разгадал загадку Брэдшоу, – напомнил я, – причем тогда, когда все эти хваленые сыщики с позором провалились.

– Да, разгадал. Но это было чисто научное расследование, Хадсон, – загадка, неразрешимая для любого человека, кроме того, кто обладает глубокими и специфическими научными познаниями, такого, как Гай Оксфорд. А это… ну, это совсем другое дело.

– Вот именно, – согласился Пибоди.

– Нет, Хадсон, – добавил он, – я, со своей стороны, рад, что этот отвергнутый теперь далеко в море. Он ничего не знает.

2. Показания Джеймса К. Хендрикса, первого помощника капитана «Тени».

Считаю нужным, пока воспоминания ещё свежи, изложить эту странную историю. Ясно одно: случилось нечто ужасное. Но где? И, ради всего святого, каким образом до мистера Оксфорда, стоявшего там, на палубе «Тени», у бизань-вант наветренного борта, – во имя божие, повторяю, – каким образом до него вдруг дошла эта страшная весть?

Ведь я находился рядом, всего в нескольких ярдах от него, и ничего не слышал, ровным счётом ничего – кроме тихих вздохов ветра и вечного плеска моря. Правда, стоявший у штурвала матрос полагает, что слышал в воздухе голоса – тихие, невнятные, страшные, призрачные: так он их описывает. По существу, он считает, что слышал духов. Но я без малейших колебаний отвергаю показания рулевого – если их можно так назвать. Я сам был там, видел в десять раз больше него, слышал из уст мистера Оксфорда то, чего рулевой не слышал, и могу поклясться: никаких голосов, кроме голоса Оксфорда и моего собственного, не было – ни в воздухе, ни исходящих из чьих-либо уст, ни призрачных, ни каких-либо иных.

И всё же в том, что до него действительно дошла некая весть, и никакого наваждения здесь не было, я убеждён столь же твёрдо, как в том, что сейчас нахожусь на борту «Тени». Пусть наше знакомство было недолгим, я всё-таки знаю: мистер Оксфорд слишком холоден и строг в своём научном мышлении, слишком глубоко – даже пугающе глубоко – убеждён в материализме, чтобы допустить суеверные домыслы или фантазии в качестве возможного объяснения случившегося.

Нет, ключ к разгадке этой тайны лежит в материальном мире! Но что это за ключ?

А теперь перейдем к фактам.

Шла первая ночная вахта – стояла одна из тех тихих, звёздных ночей, что так прекрасны. С суши, до которой было тогда около восьмидесяти миль, дул ровный, лёгкий ветер, и мы шли полным ходом. Точнее, ветер был восточный, а наш курс – вест-зюйд-вест.

Хотя мистер Оксфорд был необыкновенно немногословен и временами впадал в странную задумчивость и угрюмую молчаливость, я, к своему приятному удивлению, обнаружил, что стоит его разговорить – и он становился очаровательным собеседником. А когда предмет беседы глубоко его волновал, он говорил красноречиво, поистине поэтично – если позволительно употребить это столь затасканное слово.

На этот раз речь зашла о звёздах. И хотя таинственные огни небосвода всегда побуждали меня на самые глубокие размышления, до той ночи я никогда не слышал – и даже не представлял себе – подлинной поэзии небес.

Право, мне кажется, он знает название каждой видимой глазом звезды. Кроме того, я узнал ещё об одной поразительной особенности его памяти: он держит в голове мантиссы логарифмов всех целых чисел от одного до десяти тысяч – с точностью до семи знаков после запятой.

Именно тогда он обратил моё внимание на одно любопытное явление. Указав на звёзды Мю и Ню Андромеды – созвездие стояло уже довольно высоко в восточной части неба, – он сказал, что, если я задержу взгляд на одной из них, лучше на Ню, то в нескольких градусах от неё увижу великолепную туманность Андромеды – едва уловимое пятнышко света.

- А теперь, – сказал мистер Оксфорд, – переведите взгляд на саму туманность – и увидите, как она исчезнет.

Я устремил взгляд на Ню, и там действительно показался этот волшебный клочок света – один из самых прекрасных, как показали наблюдения в телескоп, самых грандиозных и загадочных объектов во всём небесном просторе.

Затем, последовав его совету, я посмотрел прямо на саму туманность, и – о чудо! – она исчезла!