Я никогда прежде не слышал об этой любопытной причуде зрения, хотя уже давно замечал, что Плеяды (погруженные в туманное облако) кажутся словно сотканными из отдельных облачков, если смотреть на это созвездие боковым зрением.

Пока мы стояли и беседовали об этом, взошла луна, затмив своим светом слабые звёзды и скрыв в жёлтых лучах величественную туманность.

Вскоре после этого пробило пять склянок, и мистер Оксфорд внезапно погрузился в один из тех приступов глубокой задумчивости, которые были для него столь привычны. Я оставил его у наветренных бизань-вант: он стоял молча, и во всём его облике чувствовалась какая-то странная неприкаянность.

Как я уже сказал, ветер, хотя и слабый, дул ровно. К тому времени он несколько посвежел и так наполнил грот, что парус стал похож на огромное вогнутое зеркало. Тогда я не придал этому никакого значения; да и теперь, пытаясь найти объяснение случившемуся, я всё ещё блуждаю в открытом море – и в прямом, и в переносном смысле. Почему я особо упоминаю грот «Тени», скоро станет вполне понятно.

Ибо теперь я перехожу к самой загадке.

Я мерил палубу шагами, погружённый в свои мысли; но вдруг взгляд мой случайно упал на мистера Оксфорда, и я остановился как вкопанный.

В то же мгновение у рулевого вырвалось восклицание, в котором смешались благоговение и ужас.

– Боже мой, сэр! – воскликнул он почти шепотом. – Вы слышали?

Несколько мгновений я не отвечал: мой взгляд был прикован к мистеру Оксфорду. И неудивительно, что увиденное привело меня в полное недоумение и немалое изумление. Казалось, на борт «Тени» проникло нечто потустороннее.

Как уже было сказано, мистер Оксфорд, погрузившись в глубокую задумчивость, стоял у наветренных бизань-вант. Он и теперь был там – но какая необъяснимая, страшная перемена вдруг произошла с ним!

Даже оттуда, где стоял я, смертельная бледность его лица казалась поразительной – она внушала чувство ужаса, для описания которого мне трудно подобрать верные слова. Широко раскрытые глаза, устремлённые, казалось, на что-то, находящееся в воздухе возле рулевого – лицо того тоже белело в свете нактоузной лампы, – застыли, словно их обладатель попал под действие какого-то парализующего заклинания. Он словно к чему-то напряженно прислушивался, боясь, что малейшее движение прервет или уничтожит какое-то ужасное послание.

– Что такое? – спросил я у рулевого.

Он повернулся ко мне; на его лице отчаянно боролись ужас и беспомощность.

– Не знаю, сэр! – прошептал он. – Ей-богу! Голоса! И прямо в воздухе!

Не могу поклясться, что и сам вполне свободен от влияния этой проклятой штуки – суеверия; однако тут я с возгласом омерзения отвернулся от рулевого. Я как раз успел заметить, как мистер Оксфорд правой рукой ухватился за один из штагов[2] – в движении была какая-то странная неуверенность. Лицо он закрыл левой рукой, и мне почудилось, что над палубой пронёсся стон, унесённый ветром к подветренному борту.

Я тотчас подошёл к нему.

– Мистер Оксфорд, – воскликнул я, кладя руку ему на плечо, – что случилось?

Он сделал движение, будто хотел сбросить мою руку, затем вдруг выпрямился и замер.

– Вы слышали это? – спросил он.

– Я ничего не слышал и ничего не видел, – ответил я. – Для меня все это полная загадка.

– Теперь всё кончено, – сказал он, и взгляд его стал пустым… страшно пустым.

– Вы говорите загадками! Что случилось?

– Убийство! – сказал мистер Оксфорд. – Гнусное убийство!

И он снова закрыл лицо рукой, бормоча что-то, из чего я разобрал лишь «Приют Купидона» и женское имя – «Клара».

– Убийство? – воскликнул я.

– Убийство, – повторил мистер Оксфорд.

– Боже правый, где?

Он отнял руку от лица и поднял глаза к огромному гроту. Я невольно проследил за его взглядом. Бог знает, я не ожидал ничего увидеть, хотя, пожалуй, если бы и увидел, то не удивился бы и не изумился. Однако там, в лунном свете, не было видно ничего – кроме громадного паруса.

Оксфорд снова заговорил, и я перевёл взгляд на его лицо. Он по-прежнему смотрел вверх, словно зачарованный.

– Ничего не изменилось, – сказал он. – И всё стихло. Теперь всё кончено.

– Всё кончено? – переспросил я, едва понимая, что думать и что говорить. – Что, ради всего святого, вы имеете в виду, мистер Оксфорд?

– Что теперь она мертва.

Воцарилось молчание.

Внезапно он схватил меня за руку.

– Могу я как-нибудь вернуться на берег?

Я покачал головой, невольно задаваясь вопросом, не сошёл ли этот человек с ума окончательно?

Теперь, однако, я убеждён: никто и никогда не был в более здравом уме, чем мистер Оксфорд в ту минуту.

- На одной из этих шлюпок… – предложил он.

– Но до берега восемьдесят миль!

– Я, конечно, не моряк, – не отступал он, – но, полагаю, сумел бы на ней добраться.

– Это попросту невозможно! – ответил я ему.