– Тем более, – возразил Пибоди, – ему следовало бы время от времени отвлекаться от своих занятий и вспоминать, что он живой человек. А эти его холодные, бездушно-материалистические взгляды! Да от них у человека и сердце, и душа заледенеют. Подумать только: спустись к нам с небес сам ангел, Гай Оксфорд лишь огляделся бы по сторонам и заметил, что где-то поблизости, должно быть, работают киношники!

– Итак, – сказал я, – он уехал. Но куда?

– В Тимбукту, или в Шанхай, или еще куда-то в этом роде… Да еще и на паруснике!

– Что?! – воскликнул я.

– Именно так, Хадсон: на шхуне, яле, баркентине, бриге, катамаране или как там еще они называют «Тень» на своем распроклятом морском жаргоне.

Он повернулся к Донохью:

– Что это за судно, кэп?

– Барк, – ответил Донохью, который был не чужд яхтенному делу, – он направляется в Сидней.

– Великий Нептун! – воскликнул я. – Что за безумная идея пришла ему в голову? Морские волки и Гай Оксфорд! Как-то это… ну, совершенно не вяжется, понимаете?

– Не вяжется – да, пожалуй.

– И всё-таки, – сказал я, – я ничего не понимаю.

– Видишь ли, – пояснил Пибоди, – дело в мисс Мейтленд… вернее, в миссис Дирк.

– А миссис Дирк – это кто?

– И кто бы мог подумать, – вмешался Донохью, – что такой сухой человек, как Оксфорд – романтик примерно в той же степени, что Сфинкс или айсберг, – будет сражен наповал?

– Просто сокрушён, – сказал доктор. – Никогда не ожидал от Оксфорда ничего подобного.

– А что ты, – спросил Донохью, – на самом деле думаешь об этой странной истории в Альта-Висте?

Альта-Виста, как я прекрасно знал, была старым летним поместьем – величественно живописным благодаря своему дикому морскому окружению – семейства Мейтлендов; или, вернее, Клары Мейтленд (ныне миссис Дирк), ибо из всей этой гордой и некогда многочисленной семьи она одна оставалась в живых – точнее, как я вскоре узнал, оставалась в живых до недавнего времени.

– А этот Дирк? – спросил я, на минуту позабыв замечание Донохью. – Кто он вообще такой? Хоть сколько-нибудь соответствует своей фамилии?[1]

– Один из этих жизнерадостных молодых повес – связи у него хорошие, денег ни гроша, а всё равно – птица высокого полёта, – ответил Пибоди. – Одному Богу известно, почему так бывает. Но Дирк пришёлся девушке по вкусу, она дала Оксфорду от ворот поворот, и всего через несколько дней – увы, слишком скоро! – стала миссис Дирк. И, как вскоре стали поговаривать, счастлива она была далеко не так, как подобает новобрачной.

– А потом, – сказал доктор, – оказалась окоченевшей и бездыханной.

Он повернулся ко мне.

– Ее нашли на поросших водорослями камнях у берега, искалеченную и окровавленную.

– Что это было – убийство?

– Убийство, – кивнул доктор. – Все произошло в прошлую среду поздно ночью – в том милом уголке, что зовётся Приютом Купидона.

– Но, – вмешался Донохью, – что могло заставить женщину отправиться туда в одиночку, посреди ночи?

– Вот и мне интересно, – ответил доктор, – сколько людей уже задавались тем же вопросом. Как бы то ни было, она оказалась там – либо одна, либо вместе со своим убийцей.

Он снова повернулся ко мне и продолжил рассказ:

– Её тело обнаружил на рассвете человек, бродивший по берегу в поисках того, что выбросило море. Она лежала внизу, на камнях, изломанная и обезображенная. Ты, наверное, помнишь, скала в том месте отвесная, высотой футов двести или даже больше. Говорят, у несчастной не осталось ни одной целой кости. В самом Приюте Купидона были обнаружены явные следы ожесточённой борьбы, но ни осмотр места, ни вскрытие не позволили установить, погибла ли она там, наверху, или её сбросили с обрыва ещё живой.

– А где, – спросил я, – был в ту ночь её муж?

– Дома – по его словам. О, у Дирка есть вполне убедительное алиби. И всё же… такое ли оно убедительное?

– Во всяком случае, ему верят, – вмешался Пибоди. – Коронер, следственная коллегия при коронере, шериф, его помощники, детективы – все, по-видимому, считают его невинным, аки агнец.

Доктор Томпсон кивнул.

– Это одно из тех дел, – сказал он, – что наводят на самые скверные мысли… Но где доказательства? А человек, как известно, невиновен, пока его вина не доказана.

– Что до доказательств вины, взять хотя бы тот перочинный нож, – сказал Пибоди.

– Дирк все объяснил, – возразил доктор. – Видишь ли, Хадсон, единственное, что нашли на месте борьбы, – перочинный нож. Нож Дирка.

– Выглядит скверно.

– Однако объяснение очень простое: жена взяла у него нож и забыла вернуть.

– А ещё была ссора, – сказал Пибоди.

– Тоже не доказательство. Она, казалось бы, бросает на него тень, но не более того: ссора не является доказательством. Дирк охотно признал факт ссоры и даже не пытался скрыть, что она была бурною – и из-за денег.

– А как бы он скрыл? – буркнул Пибоди. – Двое слуг слышали всё, что он ей наговорил.

– И всё же, как ни странно, это не помешало ему отвести от себя подозрения, – добавил доктор.

– Каким образом? – воскликнул я.

– Да вот каким: безутешный муж, почти сломленный горем, – если верить этим слезливым газетным заметкам – твердит без конца: «Ах, если бы я только успел сказать Кларе, как мне жаль!»