Я осторожно повернулась на бок. Рука всё ещё болела, но уже не горела. На стуле возле кровати лежала одежда, приготовленная для меня на утро.

Я сначала решила, что служанка просто не успела принести платье.

Потом рассмотрела то, что лежало на спинке стула.

Ни серебряной вышивки. Ни зачарованных нитей. Ни кружев, сохраняющих форму, ни мерцающих камней на поясе. Простая ткань, простой крой, ни единого отблеска магии — платье, которое ещё вчера я сочла бы одеждой бедной родственницы или служанки, случайно попавшей в герцогскую спальню.

Теперь это было моё платье.

Платье оказалось удобным, и именно это почему-то обидело меня сильнее всего.

Я несколько минут рассматривала его, лежавшее на краю кровати, прежде чем решилась сесть.

После вчерашнего любое движение хотелось сначала проверить на безопасность. Я медленно спустила ноги на пол, дождалась, пока перестанет кружиться голова, и только потом потянулась к ткани.

Самый обычный хлопок, мягкий после стирки, скользнул между пальцами без знакомого покалывания. Не появился даже лёгкий зуд, который раньше начинался ещё во время примерок и который портниха неизменно объясняла новой тканью, непривычным кружевом или слишком чувствительной кожей.

Я привыкла терпеть такие мелочи, потому что они действительно казались мелочами. Если красивое платье немного кололось, волосы после сложной укладки чесались, а от серёжек к вечеру начинала болеть голова, это не выглядело поводом переворачивать собственную жизнь.

Особенно когда окружающие носили те же ткани, пользовались теми же чарами и ничего не чувствовали.

Теперь мне впервые предложили одежду, в которой не было магии вообще.

Я надела платье сама, не позвав служанку. Оно свободно прошло через голову, легло на плечи и осталось просто платьем: не приподняло грудь, не стянуло талию, не заставило юбку лежать красивыми складками и даже не попыталось скрыть последствия ночи, проведённой после обморока. Зато, расправляя рукава, я могла касаться ткани голыми пальцами и не ждать, когда под ними начнёт гореть кожа.

Осторожно вдохнув, я заполнила лёгкие до конца и только тогда поняла, что ждала боли.

Вчера после каждого вдоха казалось, будто платье затягивается на груди ещё сильнее; сейчас ткань едва ощутимо двигалась вместе со мной.

Я вдохнула ещё раз, глубже, прислушиваясь к рёбрам, животу, горлу, и с неприятным опозданием поняла, насколько давно привыкла проверять собственное тело после самых обычных вещей. Впервые я подумала, что, возможно, всё это время проблема была не в моей «излишней чувствительности», а в том, чем меня окружали каждый день.

Глава 15

На столике у окна уже стоял завтрак: каша, хлеб, масло, варёное яйцо и такой бледный чай, что сквозь него почти просвечивало дно чашки. Ни фруктов, сохранявших свежесть благодаря чарам, ни маленьких пирожных, которые обычно подавали по утрам, ни даже любимого клубничного джема.

Вчера подобный завтрак показался бы мне наказанием за дурной вкус. Сегодня я съела половину каши, кусок хлеба и некоторое время сидела над тарелкой, ожидая привычной тяжести под рёбрами.

Живот не заболел.

Я осторожно допила чай и съела яйцо.

Прошло ещё несколько минут, но меня не затошнило, не захотелось расстегнуть платье и лечь, пережидая очередной приступ непонятного недомогания.

Даже слабость ощущалась иначе — как естественное последствие вчерашней боли, бессонной ночи и обморока, а не как очередная загадочная поломка организма, который в последние месяцы словно решил ненавидеть всё, что мне нравилось.

Последние месяцы я всё чаще пропускала завтрак перед важными приёмами именно поэтому. Бельтран сердился, когда я ковыряла еду вилкой, а потом сердился, когда мне всё-таки становилось плохо. Я перебирала блюда, меняла продукты, отказывалась от сладкого, возвращалась к нему, потому что иногда никакой реакции не было, и постепенно сама начала подозревать, что слишком внимательно прислушиваюсь к каждому неприятному ощущению.

Теперь передо мной стояла почти пустая тарелка, а живот впервые за долгое время не требовал расплаты за съеденное.

Выходило, я действительно ела не то. Только дело было не в яйцах, сливках, ягодах или муке.

Дело было в магии.

Я отодвинула тарелку и заметила собственное отражение в зеркале. Вчера доктор Хескет велел убрать с него чары, и высокая золочёная рама осталась прежней, но стекло больше не отливало мягким жемчужным светом, который делал кожу свежее, глаза ярче, а утро — менее беспощадным к женщине, плохо спавшей ночью.

Я подошла ближе и несколько секунд просто смотрела на себя.

За три года я успела отвыкнуть от этого лица, хотя оно всё время оставалось моим.

Волосы после сна лежали неровно, на щеке сохранился след от подушки, возле носа проступили веснушки, а под глазами залегли тени. Без привычного бальзама губы казались почти бесцветными.