Я исчерпала весь кредит доверия. Теперь я могу только молиться, что убедила его. Я следую за Дэвидом, когда он бредет обратно в главную камеру, к своему аппарату для пруно, и наполняет флягу. Я беспокоюсь, что он напьется до беспамятства, но, кроме как связать его и уничтожить аппарат, не знаю, что могу сделать, кроме как надеяться, что он поможет нам. Я подумываю найти двух других членов Совета — Александру и Неро, — но решаю, что это плохая идея. Они были не против скрыть причину смерти Питера и были соучастниками внезапных и репрессивных изменений Ярека в законах Долины. Единственный человек, которому я действительно могу доверять, — это я сама.

Или, может быть, нет. В конце концов, мы здесь потомки монстров. Каннибалов. Убийц.

Я на полпути к лестнице, когда Дэвид окликает меня, его голос невыносимо усталый.

— Тебе захочется рассказать остальным, что ты здесь обнаружила, — говорит он. — Как мы — порождения злодеев, обреченные зачахнуть на усиках лианы. Тебе будет невыносимо тяжело держать эту тяжесть в себе, расскажешь кому угодно. Учись на моем опыте, Роуз. Не говори никому. Это только сделает их такими же несчастными, как ты сейчас.

Глава 57

Так пой мне сказку, милый,

Я на коленях, Молю небеса,

Верни меня назад, умоляю.

Так спи, мой дорогой, не бойся,

Стена сделала нас целыми, любовь, и мы были спасены.

Детская колыбельная деревни, передаваемая от бабушек и дедушек внукам, — это не милая семейная песенка, а скорее тюремный плач тех, кто отбывает многопоколенческое пожизненное заключение.

Это место не совершенство, это тюрьма.

Мои предки не были отважными поселенцами. Они даже не были Основателями. Они были развращенными убийцами, изгнанными из общества. А мы, их потомки, умираем от рук того самого Зверя, который был создан, чтобы охранять их. Мой мир разрушен. Липкое уныние заползает в мой рот, ноздри, поры, заставляя меня задыхаться. У меня нет присутствия духа, чтобы избегать Стражей, поэтому хорошо, что я никого не встречаю, пока бреду к единственному утешению, которое знаю: коттеджу Аптекаря.

Бабушка сидит в своем кресле у огня, когда я вваливаюсь внутрь. Я спотыкаюсь, падаю к её ногам и выплескиваю все, что узнала. Я думала о предостережении Дэвида по поводу того, чтобы не возлагать это бремя на других, но я не буду хранить его секрет. Бабушка не хотела бы этого. Она гладит меня по голове, пока я говорю, позволяя мне выговориться. Она не произносит ни слова, пока у меня не заканчиваются слова и слезы.

— Это все, Рози?

Я поднимаю голову с её колен, вытирая нос.

— Как это — «это все»? Наши предки были монстрами! — Бедный Джонас. Должно быть, это то, что он увидел в сейфе, и ему пришлось нести это бремя в одиночку.

Лицо бабушки искажается от жалости. Я не понимаю. Но потом до меня доходит.

— Ты знала? — спрашиваю я.

— Да, — она гладит меня по голове в последний раз, прежде чем потянуться к своей кружке с чаем. — Горстка людей моего поколения знала. Или знала до того, как Ярек или старость забрали нас. В наше время у нас был Хранитель Записей, ненамного умнее Саймона, — её рот дергается. — Она рассказала кому-то, кого хотела впечатлить, что Долина была основана как тюремная колония, и вскоре кучка из нас узнала правду.

Я не могу поверить, насколько она спокойна.

— Вас это не беспокоило?

— Тише, — говорит она, поджав губы. — Мы — это то, что мы делаем, а не то, что делали наши предки.

Я моргаю. Все идет совсем не так, как я ожидала.

— Но они были убийцами. Они пытали людей!

Она морщится.

— Я признаю, что первые поселенцы совершали ужасные вещи, судя по тому, что я слышала, — она приподнимает мой подбородок, заставляя смотреть ей в глаза. — Но внутри Стены они не могли избегать друг друга. Им пришлось придумать, как работать вместе. У них были круг, общие ужины, строительство сараев, время сказок и все другие замечательные способы жить в сообществе, которые мы знаем. Многие посчитали бы их неисправимыми, возможно, я бы тоже так подумала, если бы не видела этого места, но они смогли сделать это для себя. Разве тот факт, что внутри Стены не было ни одного убийства, ни со стороны первоначальных заключенных, ни их потомков, пока не убили твою мать, не доказывает, что мы — это не наша история?

— Убита Яреком.

— Возможно, но это потому, что мы первыми подвели его, — говорит она, повторяя то, что сказал мне Август. — Если он нарушил общественный договор, ему придется искупить свою вину. Но мы тоже нарушили его, особенно мое поколение, которое отвернулось, когда он был молод и нуждался в поддержке.

Мой скептицизм, должно быть, написан у меня на лице, потому что она берет мое лицо в ладони и продолжает.

— Дорогая Рози, я знаю, это так тяжело принять. У меня была целая жизнь, чтобы смириться с этим знанием, но я была так же напугана, как и ты, когда впервые узнала. Я хочу, чтобы ты пришла к собственным выводам, любовь моя. Я серьезно. Но если ты позволишь старухе еще немного пофилософствовать, я расскажу, как я пришла к этому. Раньше я никогда не могла говорить так свободно.

Поскольку я не могу заставить себя подавить искру в её голосе, я киваю.

Бабушка улыбается, морщинки вокруг её рта углубляются.