— Извини, — выдыхаю я, упираясь руками в колени. Эллиот — лучший партнер для спарринга, который у меня был за… ну, за всю жизнь. У меня никогда раньше не было партнера для спарринга — я в десять лет против моего отца, охотника-эона, не самый честным поединком.

— Не извиняйся. — Эллиот ухмыляется. Его широкая грудь без рубашки блестит, как начищенный металл под неярким освещением спортзала. — Ты даже жестче Соф. Только не говори ей, что я это сказал. Она докажет мне обратное. Болезненно.

— Да, докажу, — выкрикивает София из другого конца комнаты, прежде чем её лицо впечатывается в мат. Теперь уже Питер держит её в тактическом захвате. Мы с Эллиотом наблюдаем, как он со всей джентльменской вежливостью старается случайно не полапать её.

— Черт. — Эллиот качает головой, глядя на меня. — Я всё время забываю, что у неё теперь такой же охотничий слух, как у меня.

Я была такой столько, сколько себя помню, но для всех остальных здесь все эти обостренные чувства — во многом нежелательные подарки на двадцать первый день рождения.

— Сенсорная перегрузка — это жестко, да?

— Реально. Я вижу черные точки на носах у людей из другого конца зала.

— Мне помогают гирлянды с мягким светом, — говорю я ему, отпивая воду из фонтанчика рядом с рядами студентов на беговых дорожках. Когда я собираюсь протянуть ему двадцать баксов из кошелька, он только качает головой.

— В следующем раунде сыграем на двойную ставку.

Спортзал с деревянным полом открыт всем ветрам, он встроен прямо в центр кампуса, на расстоянии плевка от подсвеченных янтарным светом башен большой столовой. Беговые дорожки стоят перед широкими арками, выходящими в тенистую нишу, где журчит мраморный фонтан, а вокруг его края примостилось несколько студентов. Один читает потрепанный экземпляр «Как перехитрить сатиров и других хитроумных тварей». Другой — «Под стеклянным колпаком».

— Вернемся? — спрашивает Эллиот. — Или, Китти, ты хочешь побороться?

Китти вскакивает, её короткие черные волосы собраны в тугие пучки-рожки по обе стороны головы.

— Не поддавайся мне так, как ты поддавался Вив.

— Ого, полегче. — Но я смеюсь, позволяя себе растянуться на резиновых матах и наблюдая, как Китти и Эллиот кружат друг вокруг друга. Она определенно двигается так, будто занимается этим дольше одной летней программы. Но это не обязательно что-то значит. Скорее всего, её воспитывали охотники до того, как она осиротела; они наверняка научили её, как держать руки и ставить ноги, задолго до того, как она обрела свои способности.

Но Эллиот — это нечто совсем иное. Несмотря на то что он в три раза больше неё, он такой же быстрый. Сгусток физической силы и ловкости. Когда Эллиот наносит быстрый, легкий удар по Китти, она срывается, размахивая кулаками и теряя форму. Темпераментная, амбициозная, властная… Мой разум пытается сообразить, как мне вообще начать спрашивать её, не эон ли она. Не думаю, что это возможно сделать, не выдав себя.

Где-то Питер завыл от поражения. Когда мы втроем оборачиваемся на звук, то видим Софию, зажавшую его голову своими бедрами.

Никто из нас не идет в душ перед ужином. Я быстро усваиваю, что, несмотря на внушающие благоговение витражи в соборном стиле, высокий потолок и ряды бесконечно длинных средневековых столов, столовая Харкера меньше похожа на званый ужин в Оксфорде и больше — на банкет в побитой боями крепости. Охотники во всякого рода спортивной одежде — темно-синих толстовках Харкера, спортивных лифчиках, кожаном боевом снаряжении — едят и шумно пьют, обмениваясь историями и уроками за день. В зале шумно и странно весело; студенты снуют туда-сюда через распашные деревянные двери, ведущие на кухню, где, как говорит мне Питер, талантливые гномы готовят для нас еду три раза в день.

Мэтт, тот парень с детским лицом и вечно недовольным видом, которого Лизетт назвала Рэмбо, сидит со студентами постарше, глушит пиво, прерывая кровавые истории друг друга. Группа красавиц-третьекурсниц, обладающих свирепостью ассасинов и скулами мамочек из парка, перешептываются о группе лакроссистов, сидящих за столом неподалеку. Одна девушка изящно машет пальчиками, а симпатичный парень изображает, будто его подстрелили в самое сердце, и падает на своих приятелей.

Через весь зал, под ветхим гобеленом, сидят несколько профессоров, которых мы встретили сегодня, включая Лизетт, которая разделяет бокал вина с учительницей-феей с прозрачными крыльями. Они едят и тихо разговаривают, привыкнув к болтовне возбужденных молодых охотников, я уверена. А в конце стола, под широким пейзажем в золотой раме, изображающим корабль, борющийся с бушующим морем…

Мое тело напрягается при виде этого.

Рид. Сидит один.

Он молча поглощает свой ужин. Ни книги, ни телефона. Ни учителей, ни студентов — даже его блондинки-фанатки — никого рядом. Изгой, судя по всему. Так и должно быть, хочу я думать. Но эта картина смущает. Я знаю одиночество. Знаю его до мозга костей. До корней зубов. И это именно то, что я сейчас вижу.