Хватит с меня этого представления. Раз он решил поиграть в молчаливого наблюдателя, я покажу ему, что не нуждаюсь ни в нем, ни в его помощи. Я решительно разворачиваюсь и подхожу к ближайшей горке учебников, сваленных на полу. Намеренно игнорируя более легкие стопки, я наклоняюсь и обхватываю самую внушительную стопку.

Мышцы мгновенно напрягаются. Я немного не рассчитала, поддавшись злости, и теперь стопка угрожающе качается в моих руках, грозя рассыпаться веером по полу.

Но я ни за что не покажу ему, что мне тяжело.

Стиснув зубы, я делаю первый неуверенный шаг, потом второй.

Но не успеваю пройти и пары метров, как Волков в два шага преодолевает разделяющее нас расстояние, и он уже передо мной.

Перехватывает стопку.

Его руки накрывают стопку поверх моих. Я чувствую жар его ладоней.

На мгновение мы оба держим этот нелепый груз. Затем он с легким, почти презрительным усилием перехватывает книги на себя.

— Ну, и куда потащила? — цедит он, и голос у него раздраженный, словно я совершила какую-то непростительную глупость.

Он даже не смотрит на меня, разворачивается и, будто играючи, доносит тяжеленную стопку до нужного стеллажа.

Затем он снова поворачивается ко мне. И снова впивается в меня своими глазищами. Темное, тяжелое внимание, от которого не спрятаться.

— Так куда ты собралась после уроков?

Он не просто спрашивает, он требует ответа.

— Тебе то что, Волков? — взвиваюсь я, злость снова закипает.

Я подлетаю к только что принесенной им стопке и начинаю яростно, резкими движениями расставлять учебники на полку, лишь бы не смотреть на него, лишь бы занять руки.

— Никуда.

— Я же все равно узнаю, Лебедева.

Его голос звучит так спокойно и уверенно, что мои руки замирают. Я останавливаюсь и, собрав всю волю в кулак, разворачиваюсь к нему.

Нет, ну правда достал.

— И зачем тебе это, не подскажешь?

Наступает пауза. Несколько секунд, которые кажутся вечностью, он просто смотрит на меня.

Взгляд у него сложный, в нем смешалось что-то, чего я не могу разобрать. Раздражение, упрямство... и еще что-то, что-то глубже.

Выглядит это так, будто бы он на что-то решается. Будто бы этому мажору, привыкшему получать все по щелчку пальцев, реально сложно произнести какие-то слова, и он словно бы через силу преодолевает себя, ломает внутренний барьер. Его челюсти сжаты, на скулах ходят желваки.

— Потому что ты мне небезразлична, Лебедева, разве неясно? — вдруг выпаливает он. Слова вылетают резко, отрывисто, будто он их вытолкнул из себя.

А я немного даже выпадаю в осадок. Воздух застревает в легких.

— Небезразлична, это как? — переспрашиваю я, потому что мозг отказывается верить.

— Нравишься. Так понятнее? — он делает шаг ко мне, и в голосе его появляются новые нотки — хриплые, почти отчаянные.

И сказано таким тоном, будто бы этот парень бредит. С такой надрывной искренностью, что, не знай я всей подноготной, поверила бы. Каждая мышца на его лице напряжена, глаза потемнели, он выглядит так, словно его действительно лихорадит от этих чувств.

И я реально обалдела бы от такой шоковой новости, если бы вовремя не вспомнила о причинах этого, более чем странного, поведения.

Спор, как же иначе. И как я могла хоть на минуту об этом забыть?!?

Но играет, конечно, очень убедительно. Тут не отнять. Прямо талант.

— Кхм, — тяну я, выигрывая себе несколько драгоценных секунд.

В голове лихорадочно проносятся мысли. Нужно ответить так, чтобы он понял: я не очередная простушка, которая растает от заученного признания.

Нужно поставить этого начинающего актеришку на место.

Пусть на подмостки идет, с такими-то талантами, а не морочит неискушенным девушкам головы.

— Кхм, и это все?

— А чего ты хотел, Волков? Надеюсь, не признаний во взаимной симпатии ты теперь от меня ждешь?

Он снова шагает ко мне. Один шаг, и узкое пространство между стеллажами исчезает. Я опять зажата, снова чувствую его близкое тепло и запах парфюма. Но на этот раз я не отступаю, а смотрю ему прямо в глаза, готовясь к следующему этапу его спектакля.

— Серафима, пойдешь со мной на осенний бал? — его голос становится тише, интимнее.

Ну, вот, начинается. Классика жанра. Вначале выцепит из меня согласие на бал, а там и до поцелуя, по его мерзким расчетам, будет недалеко. Финальный аккорд для выигрыша спора.

А уж как вжился в роль. Потому что когда он меня в последний раз по имени-то называл? Не иначе, как репетировал дома перед зеркалом, отрабатывая нужную степень проникновенности во взгляде.

— Конечно же, нет, — отвечаю я ровно и холодно.

На его лице проскальзывает тень удивления. Видимо, отказов он слышать не привык.

— Почему?

Потому что это очередные твои шуточки, Волков. И я ни за что на них не поведусь.