С самого детства я предпочитала чистоту. Если на коже нет грязи, в комнате — беспорядка, тогда постоянный зуд тревоги не мог меня одолеть.

Теперь же я была перепачкана.

Но это, впрочем, уже не имело значения.

Ничто не имело значения.

Мои ногти скребли с неистовой силой.

— Ты в порядке? — тихо спросила Люсинда, нахмурившись от беспокойства.

Я одарила ее своей отрепетированной придворной улыбкой и наполнил голос солнечным светом и радугами.

— Со мной все в порядке.

Мое лицо болело от тяжести притворства. Я научилась выглядеть счастливой задолго до того, как научилась быть счастливым по-настоящему. Я подарил Люсинде ту самую улыбку, которой одаривал элитных фейри, когда они называли меня бесправной сукой. Когда они спрашивали мою мать, сколько я стою. Когда моя мать сжигала меня заживо в миллиардный раз.

Ту самую фальшивую улыбку, которая исчезла с моего лица, когда женщина, родившая меня, совершала немыслимое.

Происшедшее было слишком ебанутым, чтобы осознать, но за два дня я пережила это уже тысячу раз.

Синее пламя.

Везде.

Я корчилась лицом вниз на мраморном полу дворца, пока мать приказывала страже удерживать меня.

Эта часть была привычной. Ожидаемой. Это был наш повседневный ритуал. Они держали меня, пока она сжигала меня, а я кричала.

То, что последовало за этим, было чем угодно, только не рутиной.

Голос матери сочился снисходительностью, которую она приберегала только для меня.

— Ты, грязная маленькая шлюха. Ты правда думала, что я позволю тебе еще раз опозорить наше имя? После того, как ты сбежала, как трусиха?

Больше не было безжалостной королевы фейри.

На ее месте стояло ужасающее существо — разъяренная мать.

Женщина, которой было что терять, и нечего получить. Та, что была выкована в смертоносное оружие за те пять веков, что правила миром фейри, восседая на троне смерти. Она была правительницей с самым долгим сроком правления в истории фейри.

Всегда находился кто-то моложе, ярче, могущественнее, готовый свергнуть монарха. Только вот никто не мог превзойти ее. Она удерживала свою позицию не благодаря удаче или чистой силе.

Нет.

Каждый шаг матери был рассчитан на то, чтобы сохранить максимальный контроль над огромным королевством, включая собственную дочь.

Тихим шепотом и украдкой брошенными взглядами ее называли безумной королевой.

Ей нравилось это прозвище.

Самое ужасное, что она была права насчет меня. Я действительно сбежал из мира фейри и отправился в секс-клинику, зная, что «чистота» ценится в нашем мире превыше всего.

Я даже не успела лишиться девственности, а полукровки-воины уже притащили меня к ней.

Назад, к расплате.

Дрожь пронзила мое тело и вернула в реальность.

Что было бы, если бы я не пошла туда? Разозлилась бы я достаточно, чтобы совершить немыслимое? Была бы она до сих пор жива?

Я боролась с желанием удариться лбом о стекло автомобиля. Биться до тех пор, пока кровь не потечет по лицу. Пока осколок не пронзит мой череп и не избавит меня от страданий.

— Трусиха, — прошептала мать.

Она мертва, напомнил я себе в миллионный раз.

Если бы только она осталась там.

Слова той роковой ночи эхом отдавались в моем сознании.

Мать рассмеялась, звук был резким, словно стекло, разбивающееся о камень.

— Я дала тебе то, чего никогда не давала никому другому. Я простила тебя. Твое маленькое приключение в мире перевертышей… я списала все на подростковые гормоны.

Она сжигала меня заживо своим пламенем каждую ночь с момента моего возвращения в мир фейри.

Но мать никогда раньше не прерывала наши маленькие сеансы ради монологов. Страже никогда не приходилось держать меня после первоначального ожога. Я всегда падала на пол и молча сносила ее наказание.

Ее дар — сжигать человека заживо, не оставляя ни единого следа на его коже. Никто никогда не знал, через что я прошла.

Так было всегда.

Это был наш ритуал.

Жесткая хватка стражника на моих плечах была напоминанием, что я на неизведанной территории.

Я тихо взмолилась:

— Пожалуйста, мама.

— Не называй меня так.

Я зашла слишком далеко. Одной поездкой в секс-клинику я поставила ее на грань того, чтобы впервые за пять веков потерять что-то важное. Конечно, речь шла о моей девственности. Но «чистота» была эталоном в жизни элиты фейри. Или как там еще они называли эту хуйню. Я был пешкой в руках матери для создания политического союза по ее выбору.

Если я не была чиста, значит, я была никем.

— Держите ее крепче, — приказала она страже, и ее голос хлестнул, как кнут.

— Пожалуйста, ничего не было. Я все еще девственница. — я отчаянно пытался воззвать к ее разуму.

— Нет, — мягко сказала она с безжалостностью самой смерти. — Ты всего лишь позор.

И она начала.