— Пусть это будет тебе уроком, мудак!

Я вытягиваю руку. — Не-ет, постой, постой… — Я лихорадочно придумываю, как бы его обозвать. — Твоя мать — это…

Слова застревают у меня на языке, вылетая в неправильном порядке. Буквы меняются местами и образуют фразы, лишенные всякого смысла.

Выражение лица Винса медленно меняется. Он расправляет хмурый лоб и слегка округляет глаза. — Какие у тебя, нахрен, проблемы?

— Никаких. Продолжай меня избивать, — с трудом выдавливаю я.

Вся ярость исчезает, словно его человечность только что прорвала пелену насилия и выплеснулась наружу. Он смотрит на меня уже не налитыми кровью глазами с побагровевшим лицом, а с таким видом, будто испытывает ко мне жалость.

Я бы посмеялся, будь у меня на это силы. У меня болят даже лицевые мышцы.

— Ну ты и странный тип, конечно. Почему бы тебе не пойти домой, вместо того чтобы провоцировать незнакомцев на улице?

— Потому что я мудак.

— Это-то я понял.

Винс бросает на меня последний взгляд и поворачивается спиной. Я смотрю, как его ботинки уходят, затем останавливаются и возвращаются обратно. Он подбирает меня с грязного асфальта, что-то бормоча себе под нос, и ставит на ноги. Ноги меня не держат, поэтому он вынужден прислонить меня к стене, чтобы я мог опереться.

— Сотовый с собой есть? — спрашивает он.

— Винс! Какого хера ты творишь? Сначала избиваешь, а теперь помогаешь? Чувак, пошли! — снова орет один из тех парней.

— Позвони мамочке, пусть приедет и заберет тебя, — советует он, затем хлопает меня прямо по груди и исчезает.

Мое сердце бешено колотится, а в голове пульсирует, и хотя я мучаюсь как собака, позвонить маме и рассказать, в какое дерьмо я вляпался по собственной воле — это вообще не вариант.

Да, именно, прямо как когда ты валялся на улицах Парижа, пьяный и в депрессии, и у тебя не хватало духу позвонить своим и признаться, что ты натворил херни. Продолжай в том же духе — оставайся в одиночестве, как брошенная на улице бродячая собака. Просить о помощи — это ведь так глупо, верно?

Дерьмо. Голоса в моей голове возвращаются, готовые заглушить физическую боль.

Я начинаю двигаться, хромая и цепляясь руками за стену, на которую опираюсь, пока не оказываюсь на улице, на тротуаре. Троих здоровяков и след простыл, но у меня еще есть альтернатива.

Этот бар находится в одном квартале от дома Рори и Сторми. Проводив девочку, я рванул сюда, потому что это было ближайшее место, где можно было утопить любые мысли.

Это ужасная идея, но я всё равно это сделаю. К черту всё.

Добраться до их улицы оказывается сложнее, чем я думал. Из-за опьянения я сбиваюсь с пути, боль во всем теле заставляет меня раз за разом спотыкаться, вынуждая хвататься за фонарные столбы и мусорные баки.

И всё же я не сдаюсь. Мне нужно снова увидеть Рори. И Сторми.

Увидеть Рори.

И чтобы меня подлатали.

Увидеть Сторми, когда я буду потрезвее и без крови, стекающей по лицу.

Время чуть за полночь, и есть огромный риск, что она пошлет меня нахер, но я всё равно стучу. Звонка избегаю, лишь трижды уверенно бью костяшками пальцев в дверь.

Она открывается через несколько секунд.

И она здесь, передо мной. Со светлыми распущенными волосами, падающими на плечи волнами, в очках для зрения на носу и с широко распахнутыми, нежными, добрыми карими глазами.

У меня во рту всё еще стоит привкус крови, и я уверен, что она продолжает течь из носа, но я забываю, что собирался сказать, и могу думать лишь о том, какая она, черт возьми, красивая.

— Что, черт возьми, с тобой случилось?

— Красавица, — заплетающимся языком бормочу я.

Она хмурится. — Дионис?

Она щелкает пальцами у меня перед лицом, и я прихожу в себя.

— Меня избили. — Я фыркаю. — Точнее будет сказать, я позволил себя избить. И ты — единственная, кого я хотел видеть.

Зачем я ей это сказал? Не следовало.

— Ты истекаешь кровью, ты…

— Выгляжу как кусок дерьма, да.

— Почему ты не позвонил братьям или кузенам? Потерял телефон?

— Нет, он у меня. Я не звонил им, потому что хотел увидеть тебя.

Боже, зачем я продолжаю это повторять? Прекрати, ты жалок.

Я притворно кашляю и указываю на свой костюм. — Посмотри, во что он превратился…

Мне не удается выжать из неё улыбку, потому что на её лице читается только тревога. Она мягко берет меня за руку, втягивает в дом, а затем закрывает дверь ударом ноги.

— Садись на диван в гостиной. Я принесу аптечку и посмотрю, что можно сделать.

— Оке-е-ей.

Я вхожу и сажусь, чертыхаясь от боли. Не думал, что даже от чертовой мягкой подушки может быть так больно. Откидываю голову назад и пялюсь в потолок, который кружится надо мной, словно я на карусели. Надеюсь только, что меня здесь не стошнит, это было бы уже полнейшим дном.