Аврора возвращается с аптечкой первой помощи, но прежде чем подойти ко мне, оглядывает меня с ног до головы и испускает вздох.

Она опускается на колени на свободное место рядом со мной, и я поворачиваю голову, предоставляя ей полный доступ. Она внимательно изучает мое лицо, и по мере того, как она осматривает раны, её брови всё сильнее хмурятся.

— Хорошенькая же ты катастрофа, а.

— Значит, ты считаешь меня хорошеньким.

— Я еще сказала «катастрофа», — бумочит она, пропитывая ватный тампон дезинфицирующим средством.

— Но в начале было «хорошеньким».

Она фыркает. — Прекрати и заткнись.

— Снова чувствую напряжение между нами, — повторяю я свою старую шутку, которую вечно ей отпускаю.

Аврора прижимает тампон к моей губе, и от жжения я вздрагиваю и пищу, как придурок.

— А я слышу только нытье парня, которого избили до полусмерти, и теперь он расплачивается за последствия.

— Никакой у тебя ко мне жалости…

И всё же её прикосновения становятся бережными. Жжение в ранах никуда не делось, но я не жалуюсь, потому что слишком сосредоточен на её руке, придерживающей меня за шею, пока другая обрабатывает ссадины — её горячие пальцы в прямом контакте с моей холодной кожей.

Мои глаза борются за то, чтобы оставаться открытыми, подгоняемые физической и умственной усталостью. Мне приходится призывать на помощь все оставшиеся силы, чтобы они не закрылись. Мне нужно смотреть на неё, теперь, когда она так близко ко мне. Мне нужно очертить каждую линию её лица и впечатать её в память, чтобы сохранить это воспоминание на тот случай, когда её больше не будет в нескольких миллиметрах от меня.

«Если ты вообще сможешь хоть что-то вспомнить, учитывая количество алкоголя в твоей крови», — шепчет привычный стервозный голосок.

Который, однако, всегда прав.

— Мне нужна вода, — с трудом шепчу я. — Много воды. Очень много. Мне нужно протрезветь.

— Как только закончу обрабат…

— Нет, сейчас. Я должен выпить её сейчас. Точнее, дай мне сначала протрезветь, а потом продолжай дезинфицировать раны.

То, как торопливо вылетают слова, заставляет её замереть; на самом деле, я, должно быть, выгляжу так, будто на меня нашел внезапный приступ бреда. — Ты в порядке?

— Нет. Я боюсь, что забуду этот момент. Поэтому хочу прожить его трезвым, — признаюсь я.

Если даже я сам слышу в своем голосе нотку боли, то я абсолютно уверен, что её слышит и она. Это подтверждается тем, как дергаются её брови и расширяются зрачки.

— Дионис, зачем ты всё это сделал? Зачем довел себя до такого состояния?

— Потому что я не мог перестать думать о плохом. Физическая боль была единственным способом отвлечься… Вот только теперь я сижу с кружащейся головой, ноющим телом и тысячей мыслей, которые продолжают меня донимать.

Она грустно улыбается. — Нис…

Её рука застывает в воздухе. Я нежно обхватываю её запястье, опускаю её руку себе на колени и теряюсь, вычерчивая воображаемые узоры на тыльной стороне ладони.

— Что у тебя в голове? — шепчет она. — Поговори со мной.

Замок щелкает. И ментальная клетка, в которой я всегда всё запирал, распахивается. Все мысли кружатся в моей голове, хаотично и беспорядочно. Фразы, слова, воспоминания, страхи, неудачи, катастрофические сценарии предстают передо мной один за другим, даже не давая времени как следует их рассмотреть.

А затем я фокусируюсь на ней. На первопричине всего.

Страхе сделать хотя бы один шаг и упасть.

— Я ничего не делаю, потому что боюсь облажаться, — признаюсь я. — И поэтому живу пассивно, ведь если я ничего не делаю, я не могу потерпеть неудачу, не могу ошибиться. А если я ни хера не делаю, люди ничего от меня не ждут, а значит, я не могу их разочаровать.

Её глаза ни на мгновение не отрываются от моего лица.

Я тихо усмехаюсь. — Люди думают, что во Франции я был невесть каким искателем приключений: сбежал в один прекрасный день и больше не давал о себе знать. Реальность же такова, что я облажался даже в этом. Мои парижские будни — это только пьянки, жратва, пара музеев, о которых я ничего не помню, потому что никогда не был в ясном уме, и утренние пробуждения, чаще всего прямо на улице. Я выжил, но внутри меня сжирала тоска по дому и по братьям.

Она кивает, словно прекрасно понимает мою речь, словно ожидала именно тех слов, что я ей сказал.

— Мне нравится быть со Сторми, потому что с ней я не чувствую себя неудачником. С ней я чувствую, что в чем-то хорош, и такое со мной впервые. Обычно я всегда был тем, кто умеет только бухать, держать удар алкоголя и забивать на всё хер. Но Сторм, когда она со мной, смеется, играет, шутит… короче, я ей нравлюсь. Это произошло случайно, я просто наткнулся на нее в ту ночь, когда мой брат рисковал жизнью, и вот так случайно обнаружил, что я хоть что-то умею. Что кто-то считает меня на что-то годным.

Аврора слушает, не шевелясь.

— А еще была ты, — я перехожу к самой сложной части.

Её плечи напрягаются.