Хайдес отвешивает ему подзатыльник. — Думаешь, сейчас подходящее время для твоих ебаных шуточек?

— Нет, но либо я пошучу, либо расплачусь, — признается он.

Вся семья знает о Рори, Сторми и их матери. Но сегодня присутствуют только те, с кем девочка познакомилась в вечер показа мод, и кто время от времени продолжал помогать мне работать для неё нянькой: Лиам, Хайдес, Аполлон, Арес и Гермес. Все в элегантных костюмах, сидят гуськом на траве в саду. Это было бы смешно, не будь мы на похоронах.

— Так что же там, после смерти? Где теперь мама? — настаивает Сторми.

Не будь она десятилетним ребенком, я бы ответил ей: «Да откуда мне, блять, знать». Но вместо этого я лежу здесь, изо всех сил пытаясь найти умный ответ, который мог бы её успокоить, но при этом не давал бы ложных надежд.

— Не ври мне, — добавляет она.

Час от часу не легче.

Я облизываю губы и вздыхаю. — Это зависит от тебя.

— От меня? Я же не Бог.

Арес поднимает руку. — Можно ещё одну шутку?

— Нет, — хором отвечаем мы.

Затем я снова поворачиваюсь к Сторми. — Это зависит от тебя в том смысле, что всё зависит от того, где тебе самой хочется её представлять. Когда ты думаешь о маме, где ты её видишь?

Она поджимает губы. Мы лежим валетом. Мои ноги — рядом с её головой, а её… где-то на уровне моего живота, учитывая, что я в два раза выше.

— Наверное, в её любимом месте. В маленьком городке, где она родилась и выросла, и где папа попросил её выйти за него. — Она улыбается. — Они всегда об этом рассказывали. Они познакомились, когда она приехала в город; он подсел к ней в кинотеатре и пытался заговорить с ней под любым предлогом, но мама была слишком стеснительной, чтобы пойти дальше простого приветствия. Когда она вернулась в свой городок, он сделал невозможное, чтобы завоевать её — даже караулил на улочке, по которой, как он знал, она должна была пройти, просто чтобы увидеть её мельком. Думаю, именно в этом месте я её и представляю. Или там, или на балконе нашего дома, где она держала все свои растения. Она обожала цветы, но из-за болезни ей пришлось их оставить, а мы с Рори не особо знали, как за ними ухаживать. Мне нравится представлять её вместе с ними, как она поливает их, разглядывает и гладит, словно они — самое ценное, что есть в мире.

Я с трудом сглатываю, голос срывается. — Ну, значит, она там.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно.

— Хм. Окей.

Проходит ещё несколько минут тишины и ленивого покачивания в гамаке. Пара друзей Марии и Аттикуса выходит из дома, машет нам в знак приветствия и с нежностью смотрит на Сторми.

— Дионсус, а можно ещё один вопрос?

— Хорошо, что ты говорила, что у тебя их не два.

Я выдавливаю из неё улыбку, за которой следует драматичное закатывание глаз.

— Твои родители оба живы?

Прозвучи это из чьих-либо других уст, это показалось бы бестактным и грубым. Но Сторм — всего лишь ребенок, нуждающийся в понимании, и из её рта ни единого слова не вылетает с неправильной интонацией. Это огромный талант.

Я обмениваюсь взглядом с Аресом, который теперь бледный как моцарелла. Он опустил голову, как будто спросили его.

— Нет. Мой папа умер в прошлом году.

— Ты плакал?

— Немного.

— Всё ещё плачешь?

Теперь Арес навострил уши в мою сторону. Я почти никогда не говорю с ними об этом.

— Да, — признаюсь я.

— А ты не представляешь его где-нибудь, счастливым?

Я качаю головой. — Нет, вообще-то никогда не пробовал. Но думаю, сегодня самый подходящий день, чтобы начать.

Сторми слабо улыбается. — Где сейчас твой папа?

Этот образ поражает меня, как удар молнии. Он возникает в моей голове с такой естественностью, что это выбивает меня из колеи, потому что я понимаю: в глубине души он всегда был похоронен в той части моего подсознания, в которой я отказывался копаться. Как и многие другие вещи, до которых у меня не хватает смелости дотронуться.

— Он наверняка в своей машине, едет по пустынной прибрежной дороге, с опущенным стеклом, и ветер треплет ему волосы. Играет его любимый плейлист со всеми песнями, которые он так любит. На пассажирском сиденье — моя мама. Сзади — мы пятеро. Папа поет Hey Jude группы The Beatles, заменяя имя Джуд на Поси. Потом он ставит Creep группы Radiohead, импровизируя дуэтом с мамой. Я представляю его там, с людьми, которых он любил больше всего на свете, и с тем, что он любил больше всего на свете: с музыкой.

Арес вскакивает на ноги и отходит к тротуару. Хайдес тут же идет за ним, а остальные остаются сидеть с блестящими от слез глазами.

Единственная, кто улыбается — это Сторм. — Это очень красиво. Твой папа именно там, я не сомневаюсь.

— Думаешь, это возможно? — возвращаю я ей тот же вопрос, который она задала мне.

Она всё понимает. И улыбается ещё шире. — Конечно.

Я протягиваю ей руку, сжатую в кулак, и она ударяет по нему своим. В этот же момент на нас падает тень.