Такие дни меня уничтожают. И физически, и эмоционально. Настолько, что в редчайших случаях я решаю припереть его к стенке и прямо сказать, что вижу: ему плохо. Я прошу рассказать мне. Прошу выплеснуть всё наружу. Прошу хотя бы подумать о терапии. Он слушает меня, но ничего в его поведении не меняется.

Но Аполлон в такие печальные дни никогда не относится ко мне неуважительно. Никогда не отказывает в помощи, если она мне нужна. Даже если внутри него самого идёт самая тяжёлая битва, стоит мне сказать, что плохо мне, — он бросает всё. Полностью забывает о себе, отодвигает собственную боль и поддерживает меня.

Хуже всего те дни, когда мы вообще не видимся. В дни, когда мне нужно работать или у него дела в кампусе, он исчезает полностью. Я не получаю от него ни сообщений, ни звонков, сколько бы ни пыталась сама выйти на связь. И тишина телефона без единого уведомления разъедает меня изнутри, мешает сосредоточиться, заставляет гадать, где он, всё ли с ним в порядке, помнит ли он обо мне, представляет ли хотя бы немного, как сильно я волнуюсь.

А потом он возвращается. Физическое расстояние исчезает, но эмоциональное остаётся прежним.

Мне хотелось бы, чтобы этого было достаточно, но это не так. Потому что в любви важно не только то, что человек рядом с тобой поддерживает тебя, — важно, и даже важнее всего, чтобы это было взаимно. Если ты не позволяешь мне помогать тебе и вообще никому не позволяешь, далеко ли мы сможем зайти? Мы так и останемся стоять на одном месте.

Аполлон Лайвли даёт мне всё, но не позволяет мне дать ему всё в ответ. Он помогает мне, но не даёт мне помочь ему.

И я чувствую себя бессильной, чувствую себя бесполезной, чувствую себя так, словно пытаешься убежать от кошмара, но ноги тяжёлые и неповоротливые, они не способны бежать, и каждое движение будто высасывает из тебя всю оставшуюся энергию.

Но больше всего меня тревожит другое: когда Аполлон становится слишком молчаливым, обычно это значит, что он что-то скрывает. А от того, что у него есть секреты и он не доверяет их мне, больно вдвойне.

Вот и сегодня вечером он сидит за моим столом, перед ним раскрыта книга, рядом лежит тетрадь, куда он время от времени что-то записывает своим изящным почерком.

— День хорошо прошёл? — осторожно пробую я, устроившись на двухместном диване.

Он что-то невнятно мычит.

— Это не ответ.

Раздражение в моём голосе заставляет его поднять голову. Он смотрит на меня какую-то долю секунды, а потом снова отводит взгляд.

— В столовой сегодня были фаршированные кабачки. Лиам купил двадцать штук, и некоторые студенты начали возмущаться. Гермес вмешался, чтобы его защитить. Это было уморительно.

У меня дрожит рука. Так сильно, что приходится схватить её второй и удерживать на месте.

— Это не ответ на вопрос, который я тебе задала.

— Ты спросила…

— Я спросила, хорошо ли прошёл твой день. Я спрашиваю, всё ли с тобой в порядке, Аполлон. Какого чёрта тут вообще делают фаршированные кабачки Лиама?

Он продолжает подчёркивать что-то карандашом в книге.

— Всё как обычно.

Не знаю, что именно сегодня во мне срабатывает. Не знаю даже, почему именно сейчас, после всех тех дней, когда Аполлон вёл себя точно так же. Я знаю только одно: накопившееся во мне раздражение взрывается, вспыхивает пожаром и напрочь отключает мне мозги.

Я вскакиваю и подхожу к столу. Одним быстрым движением сдвигаю книгу и тетрадь в сторону, буквально вытаскивая их у него из-под носа.

Он даже глазом не моргает.

— Лав? Что ты делаешь?

Спокойствие и невозмутимость, с которыми он задаёт этот вопрос, словно вообще ничего не происходит, бесят меня ещё сильнее. Он что, специально?

— Я устала, Аполлон. Устала от того, как ты себя ведёшь.

Он хмурится.

— Прости?

Я начинаю заикаться, издавая обрывки звуков — начала разных, никак не связанных между собой фраз, которые так и не находят правильного продолжения. Теперь дрожат обе руки, пока я стою перед ним, не в силах выплеснуть всё, что чувствую.

Но Аполлон Лайвли всё-таки остаётся Аполлоном Лайвли. В этом он никогда не изменится, и именно за это я в него и влюбилась. Он наклоняется вперёд, берёт меня за руки и мягко сжимает их, заставляя перестать дрожать.

— Говори со мной. Выплесни всё. Я слушаю.

Боже, как же я это ненавижу. Его способность довести меня до предела своим молчанием, а потом быть настолько воспитанным и добрым, что я умудряюсь забыть даже, почему вообще на него разозлилась.

Я глубоко вдыхаю.