— Не очень-то ты и рвалась помогать, а?

— Твой дом — твои правила. Кто я такая, чтобы лезть со своим уставом?

Он качает головой:

— Нет, вы только посмотрите на нее…

— Кстати говоря, вчера ни один сладострастный вопль не нарушил покой моего воскресенья. Да и в субботу, если подумать, тоже было тихо. Что стряслось? Натянул пояс верности с амбарным замком вместо трусов?

— Господи, Петросян нервно курит в сторонке. Я изо всех сил держу себя в руках, чтобы не лопнуть со смеху, Лиззи, честно.

Это был наш самый первый урок. Называть меня Лиззи перед семьей будет куда естественнее и убедительнее, чем Гера. Пока это рабочий вариант номер один. Мы как раз подбираем ласковое прозвище, которое мне подойдет.

— В общем… — продолжает он.

Сейчас он стоит ко мне спиной и сгружает грязную посуду с приборами в раковину. Мне видна лишь его широкая спина, обтянутая простой белой футболкой, заправленной в строгие темно-коричневые брюки. Короткие рукава открывают рельефные мускулы сильных рук, играющие при каждом малейшем движении.

Если бы только он не был конченым, невыносимым бабником… Впрочем, даже будь он другим, ничего бы особо не изменилось.

— Короче, начинай с того, со сколькими родственниками мне придется знакомиться.

— У тебя есть ручка и бумага?

Он подходит ближе, вопросительно выгибает бровь, упирает руки в бока и нависает надо мной сверху вниз:

— Я не настолько тупой, чтобы мне требовались картинки, Лайвли.

— Нет, поверь мне, чтобы перечислить мою семью и разложить все родственные связи, тебе реально понадобятся картинки. — Я сужаю глаза. — И я Лиззи, запомни уже. Не Лайвли.

Он небрежно отмахивается и уходит в глубь коридора. Я вслушиваюсь в звук его шагов, пытаясь заучить их ритм — привычка, оставшаяся у меня с самого раннего детства по отношению ко всем близким людям. Именно так я когда-то безошибочно понимала, когда Нис замирал перед моей дверью, а затем шел звать папу.

Майлз вручает мне чистый лист и черную ручку, после чего опускается прямо на ковер. Я устраиваюсь рядом с ним и использую журнальный столик между диваном и плазмой как подставку для схемы нашего безумного генеалогического древа.

По ходу рассказа я вывожу имена на бумаге, чтобы ему было проще ориентироваться:

— Уран и Гея — наши бабушка с дедушкой. Они усыновили Кроноса, Гипериона и Крио. Гиперион женился на Тейе, и вместе они усыновили меня, Ниса, Ареса, Посейдона и Зевса. Кронос женился на Рее, и они усыновили Хайдеса, Афину, Афродиту, Гермеса и Аполлона. Но Рея сейчас мотает пожизненный срок в тюрьме. История долгая, не для чужих ушей, так что без лишних вопросов.

Его глаза округляются:

— «Пожизненный»?

— Не сбивайся на расспросы, иначе потеряешь нить. Хейвен замужем за Хайдесом, но ее удочерил Крио. Нет, это не инцест, и да, юридически всё законно. — Лицо Майлза вытягивается от растущего недоумения. — Арес встречается с Хелл. Аполлон — с Лав, которая приходится родной сестрой Тимосу, а Тимос был с Афродитой, и она была беременна.

— Оу…

— И все трое погибли. Тим, Афродита и их нерожденный ребенок…

Внезапный спазм перехватывает горло, не давая выговорить ни слова. Он, кажется, всё понимает без слов, потому что не давит, не лезет с расспросами и просто терпеливо ждет в тишине.

— И Гиперион, мой отец, тоже мертв. Как и Кронос, Крио, Уран и Гея.

Майлз молча наблюдает за тем, как я перечеркиваю их имена крестами.

— Мне… мне пиздецки жаль, Лиззи, правда. Если я правильно понял, вы потеряли безумно много близких? Должно быть, это был сущий ад.

— Только в случае с Афродитой, Тимом и Гиперионом. Смерть Урана, Кроноса, Геи и Крио стала для нас чистым спасением.

Он озадаченно хмурит брови.

— Забей, тебе незачем вникать в подробности.

Да и как, черт возьми, я могла бы объяснить ему, что творилось за фасадом нашей семьи? Олимп с его залами, мифологический культ, лабиринт, смертельные игры на выживание, не говоря уже обо всех тех преступлениях, за которые Рея сейчас расплачивается за решеткой. Он должен знать ровно столько, сколько требуется для роли идеального фальшивого бойфренда, и ни граммом больше.

— Я могу спросить, как они погибли? Хотя бы твой отец.

— Лучше не надо.

— Понимаю. Прости.

— Ты лучше попроси прощения за все те бессонные ночи, которые ты мне устроил, отмахиваясь от моих претензий к твоим громким потрахушкам.

Я выдавливаю смешок, но он не подхватывает улыбку. Майлз пристально, предельно серьезно смотрит мне в глаза, и я с ужасом понимаю, что он раскусил мой маневр: попытку съехать на легкий язвительный треп, потому что выворачивать душу о собственном семейном кошмаре невыносимо больно.