Мы прислонились к стволу секвойи, глядя на дом. В нескольких метрах от фигуры Реми застыл Локлан Нортвуд — громадный и мрачный. Альфа, жаждавший поскорее забрать свою пару и убраться восвояси.

Фабиан сидел на ветке в нескольких ярусах над нашими головами, совершенно неподвижно, но я предпочла сделать вид, что не замечаю его.

— Латенты?

— Мы знаем случай одного трёхлетнего мальчика во Флориде. У его матери высокий уровень телепатии, и она хотела выяснить, унаследовал ли ребёнок хоть что-то. Они входят в нашу сеть безопасной поддержки, и нам удалось провести тесты, сравнив мозг матери и сына. У обоих обнаружился схожий ряд мутаций. Но поскольку мальчик ещё совсем мал, его способность пока не проявилась. Таких мы называем латентами.

Я уставилась на свои кроссовки, обдумывая услышанное. Что, если у Канон тоже была какая-то мутация и я унаследовала её от неё? Я знала ничтожно мало о женщине, подарившей мне жизнь, и очень боялась, что упустила любой шанс выяснить правду через отца.

— Телепатия, — пробормотала я. — Ты сказала об этом раньше. И упомянула основные или доминирующие способности.

— Потому что для большинства из нас совершенно естественно иметь больше одной. В твоём случае, как я уже сказала, присутствует нейрокинез. Но те видения, что посещают тебя, говорят о том, что прежде всего ты ясновидящая.

Я не стала скрывать ошеломления. В глубине души я всегда подозревала нечто подобное. Если и существовало точное слово для того, что со мной творилось — для болезни и видений, — без сомнения, это было именно оно. Но в мыслях я всегда связывала это с такой бездной боли и одиночества, что была не в силах признать правду. Зачем? Зачем искать логику в том, что разрушало меня и превращало в марионетку?

Но теперь…

— А телепатия — не основная твоя способность?

В расколотых глазах Морган блеснуло тепло с лёгким налётом озорства:

— Нет. Я умею штуку куда круче.

Она вытянула руки вперёд, отчего рукава куртки чуть задрались. Почти по инерции я замерла в ожидании, что из неё сейчас что-то вырвется. Свет, энергия, вибрация, похожая на ту, что исходит от шифтеров… Но ничего не произошло. Что было вполне логично: я сама при использовании силы не излучала ничего осязаемого. Благодаря этому мне и удавалось оставаться незамеченной все те долгие годы в лаборатории.

И тут в нескольких десятках метров от нас «Рэнглер» взвизгнул подвеской и плавно оторвался от земли. Внедорожник весом более двух тонн воспарил в воздухе, словно пушинка одуванчика, плавно развернулся вокруг своей оси и опустился обратно на землю. Рессоры качнулись, и до предела взбешённый альфа-ягуар слетел с крыльца одним прыжком, пока Локлан во весь рот скалил зубы в довольной ухмылке.

— Какого хрена?.. — прорычал Реми, сотрясая воздух.

Морган опустила руки. У меня глаза на лоб полезли.

— Ты двигаешь предметы силой мысли.

— Я же говорила. Ты не сломана. — Она посмотрела прямо в мой левый глаз, и я отчётливо почувствовала, как заколотилось моё сердце. — Напротив, ты полна силы.

— Почему?..

— …радужка и зрачки? — закончила она за меня. Я кивнула. — Нам предстоит ещё многое выяснить, но, судя по всему, психическая активность порождает нерегулярные микроразряды в наших зрительных нервах. Зрачки — это не жёсткие структуры, их работа зависит от двух разных мышц.

— Сфинктера и дилататора, — тихо произнесла я.

Морган снова приятно удивилась:

— Именно так. Скажем так: с каждым новым разрядом край зрачка покрывается зазубринами, как… — Она запнулась, подбирая подходящее сравнение. — Как зубчатое колесо, если выражаться проще. Это не повреждение и не болезнь. Это не причиняет боли и не мешает нам видеть мир во всей чёткости. Всего лишь физическое проявление того, что происходит в нашем мозгу. Что касается разрушения естественного пигмента — здесь всё то же самое. Мы рождаемся полноценными людьми с готовой «метачеловеческой проводкой», но окончательно она формируется с годами. В нашем случае именно фотоактивные нейромедиаторы разрушают меланин в радужке и выстраивают его заново, раз за разом, год за годом. Насколько нам известно, процесс обычно завершается годам к шестнадцати. У меня было именно так. — Она указала на свои глаза, в которых я совершенно потерялась, пока слушала её объяснения. Почему её глаза казались мне настолько красивыми в сравнении с моими собственными? Острые грани её зрачков манили, они были исключительными; они придавали её взгляду мистическую, завораживающую силу. «Комплексы — полнейшее дерьмо», — подумала я. — Тебе просто требуется чуть больше времени, только и всего.

Я мягко улыбнулась тому, с какой простотой она говорила о моём состоянии. До чего же она была доброй. Я без малейших сомнений почувствовала: Морган Холлоуэй — невероятно светлый и щедрый душой человек. Возможно, это было лишь моё субъективное восприятие, но должны же были пойти мне на пользу годы, проведённые в окружении холодных людей с социопатическими наклонностями.