Кто-то мог её предупредить.

Пошатываясь, я пересекла роскошную спальню и добралась до собственной ванной. На ощупь, щурясь, полезла за лекарствами, которые мне давали якобы для облегчения последствий лабораторных экспериментов.

И да, когда учёные доводили меня до полного изнеможения, они действительно очень помогали.

Но куда полезнее они были для того, чтобы скрывать симптомы, о которых никто не должен был узнать.

Я закинула в рот ондансетрон от тошноты, таблетку кофеина от сонливости и ибупрофен от мигрени. Запила всё глотком воды из-под крана, а потом попыталась замаскировать синяки под глазами и усталость.

Нанесла под глаза ментол, чтобы взгляд стал живее. Этому трюку я научилась в шестнадцать. От бальзама заслезились глаза, и я подняла взгляд на зеркало. И тут вскрикнула и в ужасе отшатнулась.

«Боже мой, нет. Нет, нет, нет…»

Я снова разрушила линзы.

Мои настоящие глаза были на виду, и левый выглядел таким же чудовищным, как всегда.

Почему в этот раз они продержались всего неделю?

Эту версию ведь специально улучшили модифицированным генетическим материалом…

В лаборатории могли спросить, почему я так быстро израсходовала эту партию линз.

И могли сообщить отцу. Хотя о чём я вообще думала? Они непременно сообщат отцу. А он ни в коем случае не должен узнать о видениях.

Проблема заключалась в том, что они становились всё чаще и сильнее. С каждым годом было хуже. Болезнь росла вместе со мной.

Сначала это были всего лишь яркие сны — прилив, медленно и настойчиво разбивавшийся о моё подсознание. Теперь они превратились в разбушевавшийся шторм. В многометровые волны, которые поглощали меня целиком.

Чтобы видения не накрывали в присутствии других людей, мне приходилось прилагать титанические усилия и загонять образы в самые глубокие слои психики.

Я толкала их туда изо всех сил, словно запихивала грязное бельё на дно шкафа, а потом с трудом захлопывала дверцы.

Когда я наконец позволяла им вырваться наружу, отдача была чудовищной.

Но ничего.

Я соглашалась на боль, слабость и ощущение, будто умираю, если всё это происходило наедине.

Иногда я так отчаянно убегала от образов, что вообще ничего не могла разглядеть как следует.

Оставались только эмоции. Ужас. И неизменно безжалостный конец тех безликих жертв. Но видение Саммер… Оно было очень ясным. Я не могла проигнорировать его, как игнорировала остальные.

Поэтому несколько дней назад приняла безумное решение: я должна попытаться это остановить.

Не дать видению сбыться.

Может, именно поэтому я и видела все эти несчастья?

Должна же была существовать какая-то причина.

Наверное, было глупо верить, что происходящее со мной могло иметь хоть какой-то положительный смысл.

Что, если я прислушаюсь к болезни и пойду по оставленным ею следам, она наконец даст мне спокойно жить.

А может, и нет.

Может, мне просто было суждено снова и снова умирать во сне в чужих телах — человеческой кожей и звериным мехом, — и бесконечно страдать.

Была причина или нет, так продолжаться не могло.

Поэтому я так сильно рисковала.

Боже, хорошо хоть таксист выполнил мои инструкции и не повёз меня ни в какую больницу.

Отец узнал бы об этом через считаные минуты.

Глядя на своё отражение, я коснулась грудины.

Болело.

Но я не знала, болело ли из-за меня самой — из-за физического доказательства того, что я ломаюсь, — или из-за чужих чувств, которые накапливались во мне во время видений.

Наверное, разницы не было. Факт оставался фактом: дела мои были паршивы.

Я взяла запасные линзы и вставила их. Снова карие. Как глаза моей матери. Как мои собственные при рождении. Раньше я могла носить их месяцами, прежде чем материал исчезал.

Теперь…

Я отвела взгляд от зеркала. Хотелось хотя бы раз в жизни почувствовать себя хорошо. Хорошо в собственной коже. Хорошо самой с собой.

Хотя бы просто посидеть в тишине, не ощущая, будто тысячи мыслей бомбардируют меня со всех сторон. Неужели я просила так много? Возможно.

Я вернулась в спальню и посмотрела на время. Было около полудня. Отец должен был вернуться на следующий вечер с конференции в Портленде, но это вовсе не означало, что я оставалась одна. Он всегда оставлял…

Дверь с силой задрожала. Кто-то пытался открыть её с другой стороны. Желудок перевернулся. После трёх безуспешных попыток всё стихло.

— Мисс Коваленко… Мне казалось, я достаточно ясно выразился насчёт запирания двери.

Этот голос. Этот проклятый голос заставлял внутренности неметь, а каждый мускул в теле — напрягаться.

Иван Демидов.

Для всех остальных — эффективный и сдержанный секретарь моего отца.

Для меня…

— А я была уверена, что достаточно ясно объяснила: это моё личное пространство.

Я услышала тот презрительный лающий звук, которым он смеялся. Этот смех намертво засел у меня в мозгу.