— Если ты думаешь, что меня это не впечатляет, ты сильно ошибаешься. Ты хоть иногда задумываешься о том, что способна копаться в чужих мозгах и видеть будущее? — Я с нажимом выделил последние слова и заслужил её робкую, смущённую улыбку. — Должно быть, паршиво не знать собственных границ и не понимать, чего ждать от своей силы.

— Именно так. Я без понятия, подчиняются ли видения хоть какой-то закономерности. Если она и есть, я её пока не нащупала. — Она вытянула ладонь и провела пальцами по коже, будто пересчитывая пункты списка: — Смогу ли я подчинить их полностью? Добиться того, чтобы они не лишали меня сна? Научиться вызывать их ради конкретной пользы? Почему одни из них накрывают с головой, а другие едва теплятся? И нет ли в них деталей, которые оказываются вовсе не фактами, а игрой моего собственного восприятия?

Я попытался скрыть улыбку:

— Ты всё это занесла в планшет?

— Да. И Инайя тоже. Она потрясающий врач.

— Думаю, из тебя тоже вышел бы отличный медик.

Её глаза мгновенно метнулись к моим:

— Что?

— Ты помешана на этой теме. Полно людей годами работают по профессии, обладая куда меньшей страстью.

Она явно растерялась, не зная, как реагировать:

— Ну да…

— В жизни есть вещи, привязанные к определённому возрасту. Но учёба, перемены и поиск того, что делает тебя счастливой, к ним точно не относятся. Кто знает, как всё повернётся.

Она промолчала. Даже я понимал, что перегибаю палку и тороплю события: пока что она стояла в Чёрном Клыке лишь одной ногой.

В конце концов она просто обхватила колени руками:

— Да. Кто знает.

Я не стал давить дальше и снова увёл разговор в сторону стайных историй.

Когда её в третий раз пробила заметная дрожь, я предложил вернуться. Пусть она и была метачеловеком с целым арсеналом безумных способностей, холод она чувствовала точно так же, как любой представитель её вида. Когда мы шагали обратно сквозь чащу, тихий хруст ветки заставил меня резко повернуть голову. В пятнадцати метрах среди стволов мелькнуло движение.

— Что там? — тихо спросила Фэй.

Я замер как вкопанный, и она повторила моё движение. Я выжидал, жадно принюхиваясь, чтобы убедиться…

Среди привычных запахов сырой земли и хвои я различил тонкий, почти невесомый шлейф пиона. В животе всё оборвалось от сосущей пустоты.

Этого я в планах на сегодняшнюю ночь уж точно не держал. Но в этом была логика. В дни священных праздников и в определённые даты года он нередко подходил близко, словно его звал неслышный зов.

Решив, что опасности нет, пума бесшумно выступила из-за деревьев. Зверь одарил нас долгим, размеренным взглядом, но даже не подумал менять направление. Должно быть, он направлялся к озеру, раз уж мы уходили. В серебристом свете луны его шерсть казалась пепельной.

Он прошёл мимо на почтительном расстоянии, мерно покачивая опущенным хвостом.

— Какой красивый, — выдохнула Фэй. — Здесь водятся и дикие пумы?

Горло перехватило тугим жгутом. Я тяжело сглотнул слюну:

— Это мой отец. Джейсон Каллахан.

— Но…

Фэй не понимала. Было очевидно, что она не чувствует в нём той же кипящей силы, что исходила от меня или остальных. От него не веяло аурой хищного морфа. Он выглядел… самым обычным лесным зверем.

— Он стал одичавшим примерно через год после гибели матери, — выдавил я, будучи не в силах взглянуть ей в глаза. Мой взгляд прикипел к удаляющемуся силуэту зверя: — Они были истинной парой, и он просто не вынес разрушения связи. Такое случается крайне редко, но некоторые овдовевшие шифтеры теряют вкус к жизни, если выражаться мягко.

Фэй заговорила осторожно, подбирая каждое слово:

— Я думала, одичавшие — это просто миф, сказки желтой прессы.

— Они существуют. Стаи не любят в этом признаваться, но крошечная часть наших сородичей оказывается не в состоянии удерживать баланс между зверем и человеком — то ли из-за врождённого изъяна, то ли из-за пережитого потрясения, — и они навсегда запираются в шкуре животного. С точки зрения зверя всё проще, в этом нет такой боли. — Я прислонился плечом к стволу дерева, провожая отца взглядом с привычной смесью беспомощности, щемящей любви и глухой тоски: — Он долго боролся с горем. Было одинаково больно видеть, как он сопротивляется инстинкту сдаться, и тот день, когда он окончательно опустил руки.

— Он не узнаёт тебя?

Её вопрос задел в душе то сокровенное, о чём я всегда молчаливо страдал в одиночестве.

— Не осознанно. Иногда он ведёт себя как приручённый зверь: обнюхивает, терпит моё присутствие, принимает подношения. А порой… — Я покачал головой.

Порой он скалил клыки, и мне приходилось в доли секунды отдёргивать руку, чтобы он не отхватил мне пальцы одним щелчком челюстей.

Фэй осторожно коснулась моего предплечья, и её тепло эхом отозвалось по всему телу:

— Мне так жаль, Реми. Что… что случилось с твоей матерью?