— Алло, все забыли, что за ними присматривала я? Вообще-то он вел себя вполне расслабленно, просто оставил животинку на удачу. Велел беречь себя и сболтнул что-то о том, что всем подросткам нужен питомец, попутно поглаживая своего удава. А потом ушел.

Мы все уставились на Аран.

Она пожала плечами:

— Им ничего не угрожало, поверьте на слово.

Я уже открыла рот, чтобы поспорить, но вспомнила, как глаза Аран почернели и стали оранжевыми. Из ее пальцев вылезли острые когти, и она безжалостно прикончила собственную могущественную мать.

Аран определенно была куда опаснее, чем казалось, и только дурак назвал бы ее бесполезной.

Прежде чем кто-либо успел вставить хоть слово, Джинкс завопила:

— Народ, расслабьтесь!

Затем она девчачье пискнула от восторга и подняла черного хорька над головой, как главный трофей.

— Знакомьтесь, это Лапша. Мой новый лучший друг.

Лапша в этот момент издал стрекочущий звук и помахал своими двумя маленькими передними лапками в воздухе. Кобра взвизгнул и спрятался за Ашером.

Ашер шагнула в сторону и с раздражением посмотрел на него сверху вниз:

— Чувак, ты себя позоришь.

— Эта тварь противоестественна! Скажи ей, чтобы избавилась от нее, Джакс.

Джакс тяжело вздохнул, будто сам не верил, что все это происходит с ним в реальной жизни. Он посмотрел на младшую сестру, которая прижимала хорька к щеке с умилением обычной девчонки ее возраста.

Что-то подсказывало мне, что друзьями она не разбрасывалась.

Спустя долгую паузу Джакс кивнул, и на его шее тихо звякнули золотые цепи:

— Джинкс, можешь оставить Лапшу. А ты, Кобра, хорош вести себя как дитя.

После этого Уолтер продолжил экскурсию по комнатам.

Хорек устроился на темной макушке Джинкс, и она прошептала ему что-то про «сыкунов».

Моя интуиция подсказывала: в будущем нас ждет просто эпический пиздец.

 

ГЛАВА 9: АШЕР

 

ИНФЕРНО ЯРОСТИ

 

Я зарылся пальцами в растрепанные волосы и подавил желание зарычать диким зверем. Из последних сил я сдерживал пламя, бушевавшее в моей душе.

Уолтер указал на очередную огромную спальню с кроватью под балдахином, камином и собственной ванной. Он водил нас на экскурсию по комнатам, прежде чем мы решим, какие занять.

По правде говоря, я не услышал ни ебаного слова из того, что он нес.

Кусочек за кусочком я выстраивал заново свою маску равнодушия. Мое лицо застыло твердым мрамором, в то время как грудь горела в пламя ярости.

Ничто не могло заглушить эту боль.

Каждой клеткой тела мне хотелось врезать кулаком по деревянной резьбе, украшавшей арочный коридор. У Ксеркса были «старые» деньги, и его дом был роскошным особняком высочайшего класса.

Мне было глубоко насрать.

Все, что меня волновало — это Сэди, и уродливые черно-зеленые синяки, покрывавшие каждый дюйм ее кожи.

Я сохранял бесстрастное выражение лица, притворяясь невозмутимым и спокойным. Этаким невозмутимым парнем вроде Джакса.

Ничто не могло быть дальше от истины.

Огонь внутри меня сжигал меня заживо, и приходилось до крови прикусывать язык, чтобы не закричать.

Закричать на Сэди за то, что лезет на рожон.

Закричать на ублюдка Спайка за то, что ранил ее.

Закричать на дона.

Закричать на всех.

Чем сильнее Сэди подвергала себя опасности, тем очевиднее становилось одно: я не был похож на остальных альф.

Я не мог позволить постоянно лезть в каждую херню только потому, что у нее свои принципы и бла-бла-бла. Она была блядской принцессой.

Моей принцессой.

Ногти впились в ладони так сильно, что выступила кровь.

Я всегда знал, что у меня проблемы с женщинами. Синдикат был мерзким местом, и я думал, что отличаюсь от отца. Что я лучше. Но правда моего прошлого все еще преследовала меня.

С детства я усвоил, что женщины — это товар. Шлюхи, которые хороши только для траха и ни для чего больше. Дай им волю, и они заберут все. Жадные, ленивые шлюхи, использующие свои тела.

Зубы впились в нижнюю губу. Во рту закровоточило.

Мантра о женском предназначении вдалбливалась мне в голову с юных лет. Отец постарался на славу.

Но в одном он потерпел неудачу.

За каждую пощечину, отвешенную им очередной бабе, я получал куда более жесткую порку. Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два.

Мой отец был конченым психом.

Все, что он говорил, — брехня.

Я пообещал себе, что никогда не стану таким, как он, что никогда не буду гнобить женщин и использовать их. До сих пор я верил, что мне удалось не быть похожим на это дерьмо. Скоро мне должно было исполниться двадцать четыре, и я мог с уверенностью заявить, что никогда не обижал женщин и пальцем их не трогал.

Никогда и не хотел.