Для начала Рада провела фотофиксацию. Она сделала десятки снимков зеркала под разными углами, зафиксировав каждую трещину, каждый скол амальгамы, каждый пузырек воздуха под позолотой рамы. Затем она приступила к очистке. Мягкой кисточкой Рада смахнула легкую пыль, недавно осевшую на стекло. Для удаления более стойких загрязнений пришлось приготовить специальный раствор. Его Рада стала наносить тампоном из безворсовой ткани, с бесконечным терпением, сантиметр за сантиметром, очищая грязь так осторожно, чтобы не давить сильно на хрупкую поверхность.

Позже ей предстояло точно так же, кропотливо, шаг за шагом очистить позолоченную раму, для чего придется использовать специальный ластик-клячку, который, как пластилин, впитывал в себя частицы грязи, не повреждая тончайший слой позолоты.

Поначалу Рада с головой ушла в работу, полностью растворившись в процессе. Это было ее любимое состояние, когда весь мир оставался где-то далеко-далеко, а она оказывалась в некоем вакууме, где существовали только ее руки, старинное стекло и тишина, нарушаемая лишь ее собственным дыханием. Это был ее мир. Предсказуемый, подконтрольный и понятный. Она могла пребывать в нем часами, забывая о сне и еде.

Но сегодня ей удавалось это с трудом, потому что с каждой минутой внутри ее сознания нарастало другое чувство, сродни пульсирующему тяготению. Раду, словно огромным магнитом, тянуло к черному зеркалу, что стояло в центре Зеркальной галереи.

Она пыталась сопротивляться, углубляясь в изучение мельчайших трещинок, но образ печальных глаз девушки в старинном платье всплывал перед ней снова и снова. А вместе с ним — тихий, полный отчаяния зов, который она слышала вчера. Лиза…

Рада отмахивалась от этих мыслей и от этого зова, словно от надоедливой осы, которая не просто кружила рядом, но и жалила ее.

В конце концов, девушка не выдержала. Отложив инструменты, она схватила мягкую тряпку с нанесенным на нее раствором для очистки зеркал, и направилась в галерею.

Дверь скрипнула, впуская ее в прохладный полумрак. Рада щелкнула рубильник, и в помещении вспыхнуло лампочки. Они несколько раз моргнули, но все же не погасли. Отчего-то свет их был тускл, будто сама галерея, а может, зеркала поглощали его.

Рада медленно, словно загипнотизированная, подошла к черному зеркалу. Здесь тьма становилась будто гуще и осязаемей. Тусклый свет сюда почти не долетал — самая ближайшая лампочка перегорела.

В старинном зеркале ничего не отражалось, и Рада начала тереть его, убирая слой въевшейся пыли. И если вчера ей с трудом отдалось расчистить крошечное пятно, то сегодня все было иначе. Зеркало словно само мечтало освободиться от вековечной грязи, и вот уже через несколько минут Рада различила в нем свое отражение и зыбкие очертания других предметов, что находились неподалеку. «Видимо, это и правда обсидиан, — подумала Рада. — Слишком уж нечетко это зеркало отражает людей и вещи».

Вдруг поверхность черного зеркала задрожала, будто по нему пошли волны. Рада замерла, всматриваясь в глубину. А потом ей послышался слабый, едва слышимый голос, доносящийся из черноты стекла:

— Лиза… Лиза…

Голос был тонким, просящим, полным невыразимой тоски.

Рада попыталась отступить на шаг, но ноги не слушались ее, и теперь, когда поверхность зеркала успокоилась, из его нутра проступило другое отражение. Рада больше не видела себя. Оттуда, с той стороны мутного стекла на нее смотрело чужое лицо. Бледное, с невыразительными чертами, лишенными какой-либо привлекательности, и огромными, полными отчаяния глазами. Пожалуй, только эти глаза и оживляли такое невзрачное лицо. Они были голубыми, словно весеннее небо, и полны такой боли, что сжималось сердце. Русые волосы девушки были жидки и распущены, небрежно падая на плечи. Черное платье сидело мешковато, подчеркивая ее худобу.

Она смотрела прямо на Раду. В ее взгляде не было угрозы, а была мольба, бездна одиночества и просьба о помощи. Медленно, словно сквозь толщу вязкого киселя, она подняла руку и протянула ее к Раде. Девушка беззвучно шевельнула губами, силясь что-то сказать.

— Кто ты? — прошептала Рада, застыв на месте.

Девушка в зеркале дернулась, словно испугавшись, и сморгнула, а потом пробормотала:

— Лиза… Лизавета…

Она шагнула вперед и подошла вплотную к стеклянной границе, которая еще отделяла ее мир, зазеркальный, от этого. Она уперлась ладонями в зеркало, и Раде показалось, что поверхность прогнулась под этим давлением, как натянутая пленка. Лицо Лизы исказилось от отчаяния. Она все водила и водила ладонями по стеклу, и Рада, не отдавая себе отчета, вдруг протянула руку и, раскрыв ладонь, тоже положила ее на зеркало.

Девушка на той стороне приложила свою ладонь в то же место, что и Рада, и последняя ощутила, как на нее пахнуло могильным холодом. Испуганная, Рада отдернула руку. Но девушка в зеркале потянулась за ней, и ее ладонь прошла сквозь невидимую преграду.