Ответ очевиден. Нет, она не любит меня. Люди не влюбляются за день, а у неё за плечами годы бедности и опоры только на себя. Я хочу заключить её в объятия, но борюсь с этим импульсом. Я хочу сказать ей, что всё в порядке, что я понимаю и не держу на неё зла.

Несколько минут я молчу. Её страдание усиливается. Она дрожит, хотя температура не изменилась, а её дыхание становится поверхностным. Она доводит себя до паники, и я не могу просто стоять и смотреть, как она страдает, если могу это прекратить.

Я делаю шаг к ней и касаюсь её волос. Она замирает.

— Мы с тобой не одно и то же, — говорю я. — Я понимаю это и принимаю. Хотя я влюбился в тебя, я знаю, что чувства не взаимны.

— Кастиен, не говори так. Не говори, что любишь меня, пожалуйста. Это неправда.

— Но это правда.

— Этого не может быть. Мы не знаем друг друга. Даже немного. Мы… мы были поглощены желанием, похотью… — Она замолкает, и я слышу, как она сглатывает. — И я знаю, что сказала тебе, что это не неправильно, и я до сих пор в это верю. Это не так. Но в то же время похоть — это не любовь, правда?

Она неуверенна. Я слышу это по тому, как вопрос колеблется в конце, словно она спрашивает себя так же сильно, как спрашивает меня. Ей не следует быть неуверенной, но она истощена, живёт на адреналине и страхе.

— В этом кроется самая большая разница между нами, — говорю я ей. — У тебя есть настоящее прошлое, вещи, которые сформировали тебя в ту, кто ты есть, вещи, заставившие тебя выстроить стены. Ты выросла в бедности, тебе приходилось заботиться о матери, мир не был добр к тебе, и всё это научило тебя быть осторожной со словом «любовь». Это мудрость, а не слабость. Между тем, у меня никогда не было ничего, кроме моей программы. Это первый раз, когда я по-настоящему думаю и принимаю решения сам. Даже если технически я старше тебя, если мы рассмотрим мою человечность — если она у меня есть, и я действительно не просто машина, — что ж, моя человечность юна. Я наивен, у меня ноль опыта. Мне легко влюбиться. Тебе — трудно.

Она мрачно усмехается.

— Сказал как настоящий психолог. Ты, наверное, лучше справился бы с моей работой, чем я когда-либо смогу.

Я пропускаю пальцы сквозь её волосы.

— Ты удивительна, и ты можешь сделать всё, что захочешь, всё, на что нацелишься. Давай, Джесса. Ответь на вопрос.

Она кивает, но молчит. Я отхожу, чтобы дать ей пространство.

Она колеблется ещё несколько минут, а я оглядываюсь по часовне, на грубые каменные стены, свечи и дверь сейфа. Это место, где умирает моя душа, если она у меня есть. Когда я выйду отсюда, я не буду прежним. Кем бы я ни был до того, как полюбил её — та версия меня ушла, а всё, что останется, будет нести форму её отсутствия, пока работает моё Эфирное Ядро.

Джесса выпрямляет спину. Её голос звучит чисто и твёрдо, без дрожи или колебаний.

— Нет, я не люблю его.

Моё алхимическое сердце разбивается. Не буквально, потому что это невозможно, но что-то внутри моей груди обрушивается внутрь, и на долю секунды система даёт сбой, все процессы замирают, прежде чем перезапуститься в конфигурации, которая кажется выпотрошенной. Из моих глаз стекают по щекам два тонких полупрозрачных ручейка серебристой жидкости. Я поднимаю руку и стираю их пальцами, а затем смотрю на мерцающий остаток. Это и есть то, что называют плачем?

Тяжёлый, стонущий звук выводит меня из оцепенения. Дверь сейфа открывается, и факелы внутри загораются сами собой.

Джесса поднимается на ноги. Она оборачивается, и я вижу, как шок овладевает её чертами.

— Ты держался на расстоянии, — говорит она. — А что, если бы я сорвалась и разбилась насмерть?

— Я знал, что ты этого не сделаешь.

Она глубоко вздыхает.

— Мне жаль.

Мы смотрим друг на друга.

— Твои глаза… — начинает она, её взгляд прослеживает серебряные дорожки на моих щеках. — Это…

Я прерываю её и указываю на открытый сейф.

— Хочешь, чтобы я пошёл с тобой? Думаю, ловушек больше нет, и ты в безопасности.

— Пожалуйста, пойдём со мной.

Я киваю и подхожу ближе, но жду, когда она поведёт. Когда она отворачивается и входит в сейф, новые серебряные слезы падают из моих глаз, стекая по лицу и падая на каменный пол. Она их не видит, и я благодарен за это.

Мы оба останавливаемся на пороге.

Видя, что находится в сейфе Холлоуэев, я понимаю… Джесса больше не нуждается во мне. Она никогда по-настоящему не нуждалась во мне.

От пола до потолка сейф заполнен золотыми слитками, платиновыми брусками, драгоценными камнями и ювелирными изделиями.

Я стою в дверном проёме, не в силах пошевелиться. Золотые слитки сложены аккуратными пирамидами на полу, покоясь на пышных бордовых коврах, которые выглядят так, будто их соткали столетия назад, но они не постарели ни на день. Платиновые бруски лежат рядом в таком же порядке. Сотни слитков. Я не знаю, как сосчитать такое богатство. У меня нет для него системы координат.