— Я хочу извиниться, но не прошу прощения, — сказал я. — Просить об этом — слишком большая наглость для того, кто ломал чужое детство. Но я хочу, чтобы вы знали: мне искренне жаль... — Спазм окончательно перехватил горло, и я умолк. Я не ожидал, что задуманная исповедь дастся с такой мукой; стоило отрепетировать ее заранее, проговорить вслух наедине с собой. Я с шумом выдул воздух через надутые щеки и сморгнул слезы. — ...И если хоть кому-то одному из вас станет чуточку легче, значит, я проделал весь этот путь не зря. — Выпустив из легких остатки воздуха, я подался вперед на стуле, уронил лоб на ладони и зажмурился. В зале повисла мертвая тишина. Надолго.

— Но... — произнес наконец женский голос (я не разобрал, чей именно), — если только у кого-то не осталось совершенно других воспоминаний, я что-то не припомню, чтобы ты кого-то травил, Ричард.

— Я тоже, — поддержал мужской голос. — Другие цеплялись, но уж точно не ты.

Они что, издеваются? Я оторвал ладони от лица. Но нет, все смотрели на меня с вполне искренним, дружелюбным участием.

— Знаешь, почему ты никого не задирал? — подал голос Джек-Толстяк. — У тебя банально не было времени: ты вечно торчал в библиотеке у миссис Циммер и читал запоем.

Всеобщий смех.

— Извини, Ричард, — ухмыльнулся Оскар. — Наверное, ты не был таким уж крутым отморозком, как тебе нравится думать. Видимо, так уж устроена писательская память.

Хохот грянул с новой силой. Облегчение. Что ж, по крайней мере, это разрядило неловкую атмосферу, которую я умудрился создать. Я сглотнул. Улыбнулся. И уже собирался что-то ответить, когда Джек вскочил на стул и сложил ладони рупором перед ртом.

— Время отрываться!

Спустя секунду все уже вскочили на ноги, грянула музыка, и мы очертя голову бросились отплясывать под слащавые хиты нашей юности. Партнерами менялись с каждой песней, за исключением Оскара: я заметил, что он намертво прибрал к рукам Карен. Я танцевал как сумасшедший — под действием шампанского, какого-то пойла, стыда за неуместную исповедь и чистейшей радости оттого, что терзания совести все эти годы были абсолютно беспочвенны. Честно говоря, я не знал, чья память переврала прошлое — моя или одноклассников, но мои выходки явно не оставили ни в ком глубоких ран, и одно это стоило как следует отпраздновать!

Не знаю, сколько прошло времени; с меня ручьями лил пот, я танцевал с девушкой, лицо которой помнил лишь смутно, но она смотрела с такой неприкрытой похотью, что я заподозрил: когда-то мы знали друг друга гораздо ближе, чем мне казалось. И все же в те годы я ведь никого, кроме Карен, не замечал, верно? Не знаю, прочла ли она мои мысли, но когда трек оборвался и мы застыли друг против друга в тишине, она громко и отчетливо произнесла с нахальной улыбкой.

— Сарай.

Я улыбнулся в ответ, неопределенно кивнув.

— Да ладно! — недоверчиво расхохоталась она. — Черт подери, ты не помнишь! Сарай! Ты, я и... сеновал?

Я продолжал улыбаться.

— Как меня зовут? — с напором спросила она.

Улыбка словно присохла к моим губам. Я сглотнул.

— Знаешь что, Ричард Хансен? — Теперь в ее смехе звучала горечь. — Ты настоящий...

— Рита.

Она склонила голову набок и уставилась на меня.

— Тебя зовут Рита, — сказал я.

Лицо ее смягчилось, и по улыбке я понял: инцидент исчерпан.

Снова грянула музыка. Это был первый медляк за весь вечер, лирическая баллада, и Рита уже целенаправленно надвигалась на меня, когда между нами выросла чья-то фигура. Карен.

— По-моему, этот танец мой, — сказала она, глядя исключительно на меня и начисто игнорируя Риту.

— Кажется, она права, — бросил я Рите, перехватывая ладонь Карен.

И вот мы уже плавно скользили по паркету простым шагом — два вперед, один назад, — пока из динамиков патокой сочилась тягучая баллада.

— С твоей стороны было смело открыться перед всеми, — сказала Карен. — Рассказать, какими тебе помнятся школьные годы.

— Даже если никто больше не помнит их такими, как я? — подхватил я тон флирта.

— Любой опыт субъективен. Не забывай: ты человек ранимый, и все, что прилетало в твой адрес, ранило с утроенной силой. А ты переносил эту уязвимость на других, воображая, будто их точно так же до глубины души задевали те пустяки, которыми ты огрызался в ответ.

Я чувствовал ее мягкую ладонь в своей руке, изгиб ее спины, тепло, исходившее от ее тела, пусть даже я держал приличное расстояние. Смогу ли я начистоту выложить и все остальное? Хватит ли у меня смелости?

Песня стихла, и Карен прижалась лбом к моему плечу.

— Надеюсь, они поставят еще один медляк, — прошептала она мне в плечо.

Ее желание сбылось.