И вообще, сомневаюсь, что моё прощение когда-либо что-то для него значило.

— Ты в порядке? — спрашивает он на ходу, и я киваю. Я понятия не имею, что ему отвечать. Он всё чаще удивляет меня самым сбивающим с толку образом. Хранил секреты Сол, чтобы защитить меня. Покрывал убийства ради безопасности своих детей. Этот человек когда-то жил и умирал по законам Нью-Манхэттена. Шёл на огромные, порой бесчеловечные меры, чтобы наказать любого, кто нарушал правила Щита.

И всё же сам нарушил столько правил, чтобы защитить меня.

— Не особо, — отвечаю я.

— Мы… найдём его, — говорит он, и я слышу заминку. Он ещё не готов принять Рука как часть моей жизни — будто это вообще зависит от него. — Я понимаю, что он много для тебя значит.

— Я его люблю, — твёрдо отвечаю я. — Я уже тебе говорила.

В туннеле так тихо, что каждое слово слышит вся группа. Мне всё равно.

— Ты слишком молода, чтобы знать, что такое любовь, — говорит отец. — Ты думаешь, что можешь ему доверять, но он опасен.

— Да как ты смеешь… — начинаю я, но Нэйви вдруг останавливается и резко оборачивается, прищурившись.

— Ты сейчас говоришь о нашем брате, — резко бросает она.

Она упирает руки в бока. По сути, она ещё ребёнок и едва достаёт отцу до плеча, но устрашает почти так же, как собственный папа. Что бы ни ждало её впереди, очевидно: она совершит великие и сильные вещи. — Он смелый, верный и один из лучших людей, которых я знаю. Чего не могу сказать о некоторых присутствующих.

Отец удивлённо распахивает глаза.

В жизни с ним почти никто не разговаривал таким тоном — тем более девчонка из Пустошей, которой есть что терять.

— Я всего лишь пытаюсь защитить дочь, — отвечает он. Эти слова неприятно застревают у меня в груди, словно я проглотила горсть деревянных кубиков.

Сейчас я могла бы сказать ему столько всего. Что раньше он никогда меня не защищал. Что пытался меня сломать. Заставить убить человека, а когда не получилось — отрёкся от меня. Пытался силой выдать замуж. Он причинил мне такую глубокую — физическую и душевную — боль, что эти шрамы останутся со мной навсегда.

Но он и так всё это знает, а у меня нет сил снова повторять.

— Теперь Поэт — часть нашей семьи, — говорит Нэйви. — Так что уж извини, если я тоже собираюсь её защищать.

От её решительности и уверенности, что я принадлежу им, глаза мгновенно наполняются слезами. Мы успели провести вместе всего несколько недель, но эти слова значат для меня больше, чем она способна представить.

Отец склоняет голову. Нэйви фыркает и разворачивается, после чего мы продолжаем путь. Все замолкают, пока мы уходим всё глубже под город. Интересно, что происходит наверху. Как идёт бой между Завесой и армиями Нью-Манхэттена?

Я заставляю себя перестать об этом думать. Сейчас я не могу переживать ещё и за это.

Я теряю счёт времени, прежде чем доктор Моури говорит: — Почти пришли. — Голос у него тонкий и напряжённый, словно произнести эти слова ему почти физически больно.

Ещё один поворот, затем ещё один — и перед нами стальная дверь.

Всё это время Моури становится всё нервнее: под воротником выступает пот, подмышки рубашки темнеют. Он то и дело спотыкается и сбивается с шага. Я бы решила, что он разыгрывает спектакль, лишь бы не вести нас дальше, но тревога выглядит настоящей.

— Это вход, — говорит он, весь дрожа, как сухой лист на сильном ветру.

— В вашу лабораторию? — спрашивает Генри.

Моури сглатывает; горло дёргается, лицо исчерчено страданием.

— Сами увидите, — шепчет он. — Вы… всё увидите.

Он делает шаг к электронной панели.

— Код? — спрашивает Фишер, нависая над ним сзади.

— Сам по себе он вам не поможет, — отвечает Моури. — Нужен ещё скан моего лица.

— Значит, вы собирались просто назвать нам место, зная, что без вас мы всё равно не войдём? — спрашивает Генри.

Моури кивает; на лице вина сменяет отчаяние. — Без человека с допуском — нет.

— У кого есть допуск? — спрашивает Джастин.

— Только у тех, без кого здесь никак нельзя обойтись.

— Для чего именно они нужны?

— Я же сказал. Сейчас увидите.

Мы переглядываемся. Какого чёрта он всё так скрывает?

Моури тянется к панели, но рука дрожит так сильно, что с первого раза он едва попадает по нужным цифрам.

Несколько сигналов. Затем зелёный луч сканирует его лицо.

Раздаётся шипение, и дверь открывается.

Он глубоко вдыхает, и я чувствую: в этот момент что-то меняется.

Дело не только в лекарстве.

Здесь, внизу, есть ещё что-то.

Когда людей начали похищать, а в Гасители стали принимать практически кого угодно, Рук был уверен: они что-то скрывают.

Когда заперли Эдварда, это произошло потому, что он увидел то, чего видеть не должен был.

Доктор Моури сейчас изменит всё.

Тот самый секрет, который они так долго прятали.

Окно в ложь, которую они защищали.