— Она знала, что лекарство, над которым я работал, ей не поможет, поэтому умоляла меня искать другой выход. Я никогда не умел ей отказывать и начал разрабатывать другой вид противоядия. Но с самого начала подозревал: нам потребуется ещё один Призыватель. Поэтому она следила за тобой и ждала момента, когда сможет тобой воспользоваться.

— Когда ты сбежала из Нью-Манхэттена, она запаниковала и последовала за тобой в Тьера-Фрайс, — продолжает Моури. — Она не могла позволить тебе исчезнуть. С самого начала планировала использовать тебя, но не знала, что делать с твоим отцом. А потом появился этот Одиночка.

Мы с отцом встречаемся взглядами, и Моури на мгновение замолкает.

— Зачем она заставила нас выведывать информацию у Тринити, если у неё и так был доступ к лекарству?

— Чтобы отвлечь.

— Что?

— Ей нужно было занять вас, пока мы решали, как использовать вас обоих. Она решила, что задание удержит вас в Нью-Манхэттене. И, похоже, сработало.

Я в ужасе смотрю на него.

Она заставила меня снова сблизиться с Тринити — просто для отвода глаз?

Меня сейчас вырвет.

— Но если бы я не пыталась наладить с ней отношения, мы бы не узнали, где держат Эдварда.

Губы Моури сжимаются.

— Да. Не думаю, что она это предвидела.

Значит, хоть что-то хорошее из этого вышло.

— Зачем она говорила, что канцлеры убьют нас с Руком, если узнают, что мы Призыватели шторма, если про неё саму они уже знают?

Моури смотрит на меня.

— По-своему она вас защищала. Они бы вас не убили. Они бы присвоили вас себе. Возможно, это куда страшнее.

— Присвоили? — спрашиваю я, чувствуя, как по затылку расползается холод.

— Даже если её вылечить, она не будет жить вечно. Никсия тоже смертна. И хотя со стороны кажется, будто у неё огромная власть, на деле она всего лишь пленница в золотых наручниках. Кроме того, она боялась, что её заменят раньше срока. Ты была бы идеальной кандидатурой. Молодая. Из Общества. Ещё не сломанная.

— Ещё? — хрипло переспрашиваю я.

Он смотрит на меня с печалью; морщины на лице становятся глубже. — Рано или поздно заражение доберётся и до тебя.

Я тру лоб, пытаясь остановить круговерть мыслей.

Наверное, я всегда это знала. В тот день в парке, когда Искра впервые ударила меня, я словно оплакивала саму себя. Даже ребёнком я понимала: прежняя я умирает.

Потом Сол сказала, что я другая. Подарила мне ещё один шанс.

Я решила, что избежала неизбежного.

А теперь ощущение такое, будто я снова умираю.

— Почему после нашего возвращения она нас игнорировала? Если хотела сделать меня заменой, мне нужна была подготовка.

— Вскоре после вашего возвращения ей резко стало хуже, — отвечает Моури. — Она боялась, что если ты будешь часто рядом, заметишь её… проблемы и начнёшь подозревать.

— Во время того сильного шторма она потеряла сознание.

— Ты видела?

— Только мельком. Потом убедила себя, что показалось.

— Зацикленная видеозапись, — говорит Моури. — Подготовленная на такой случай. Заражение мешает ей собирать Искру, и да — она слабеет.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки, пытаясь осмыслить услышанное. Изумрудные облака по-прежнему кружат над головой, а ровный дождь прибивает волосы и крапит одежду.

— Она действительно хотела вас уберечь, — тихо говорит он.

— Только чтобы спасти себя, — огрызаюсь я.

Его лицо ломается; в глазах проступает что-то почти разрушительное.

— Милая, она пытается спасти всех.

После этого я не нахожу слов. Вопросов слишком много, они толкаются в голове. Но сейчас нужно сосредоточиться на Рукe, лекарстве и на том, что делать дальше.

Мы добираемся до входа в метро и спускаемся на платформу, забитую людьми, которые прячутся и от дождя, и от Завесы. Дети. Матери. Старики. Пустые. Винтики.

На нас смотрят настороженно, но никто не возражает против винтовки Каллиопы, упирающейся Моури в спину. Люди вполне разумно не хотят вмешиваться.

По страху в глазах ясно: все узнают в Нэйви, Джастине, Каллиопе и Фишере Одиночек. По толпе шёпотом проходит это слово, и люди расступаются перед нами, словно те заразны.

Я вздыхаю, ненавидя Щит за то, насколько убедительно он навязал всем свою ложь.

Мы проходим вдоль платформы, сворачиваем несколько раз и углубляемся в сеть тёмных заброшенных коридоров. Щёлкают фонари, лучи мечутся по тесному пространству.

— Сюда, — устало говорит доктор Моури, волоча ноги. Я чувствую его нежелание идти дальше, но, возможно, он понимает, что выбора нет. Каждый раз, когда кажется, что он сейчас откажется, Джастин бросает на него взгляд, напоминающий, что поставлено на карту.

Моури не слишком проворен, поэтому приходится подстраиваться под его темп, хотя мне отчаянно хочется бежать. Мне нужно к Руку.

Отец всё время идёт рядом, и я до сих пор не понимаю, зачем он вообще настоял на этом и почему следил за мной.

Чего он от меня хочет? Прощения? Почему именно сейчас?