— Будь осторожна в своих просьбах. — Звук моего смеха был почти зловещим, когда я глубоко и жестко вошел в нее, звук наших тел, соприкасающихся друг с другом, был сладчайшим музыкальным аккордом. Взять ее таким образом было первобытно, дико, но я бы сделал это снова.

И снова.

Я опустил голову, прикусив ее плечо, мое тело напряглось еще сильнее. На этот раз, когда Зои насадилась на меня, я понял, что теряю всякий контроль. В те прекрасные мгновения, когда я делал ее своей, когда клеймил то, что, как я уже знал, принадлежит мне, я понял, что даже такой жестокий мужчина, как я, может испытывать отчаянную потребность.

А также любовь.

Боже милостивый, я по уши влюбился в эту женщину.

Не в силах больше сдерживаться, я высвободился, запрокинул голову и уставился на звезды, наполняя ее своим семенем.

— Да. Да. Да.

И хотя наши совместные звуки были полны страсти, я снова услышал ее нежные слова.

— Я люблю тебя.

ГЛАВА 18

Зои

— Ты когда-нибудь хотел заняться чем-то другим в своей жизни? — спросила я, когда Мэддокс открыл дверь ресторана, выводя меня на яркий солнечный свет. День был прекрасный, на небе было немного белых пушистых облаков. Обычно жара была бы невыносимой, но, учитывая легкий тропический бриз и близость океана, на ум пришел термин «знойный», а не «палящий». — Я имею в виду не только то, чтобы быть героем и олицетворять силу природы благодаря своей мощи и безжалостности.

Возможно, я выбрала такие слова из-за мужчины рядом со мной. Он был и навсегда останется моим героем, нравится ему это или нет. Когда Мэддокс положил руку мне на поясницу, по моей спине пробежала инстинктивная дрожь.

— Я был трудным ребенком, Зои. Бродил по улицам Нового Орлеана с восьми или девяти лет. У меня не было ни морали, ни ценностей. По крайней мере, так мне говорили несколько раз, — заявил Мэддокс, его голос был полностью лишен эмоций. Он никогда не рассказывал о своей бывшей семье, хотя я уже давно чувствовала, что он скучает по матери.

— Что это значит?

Он вытащил солнцезащитные очки и натянул их на свое точеное лицо. За все годы, что я его знала, я могла бы пересчитать по пальцам одной руки количество личных аспектов его жизни, о которых он мне рассказывал, и ни один из них не шокировал меня и не позволил мне получить реалистичное представление о том, что двигало им.

— Это значит, что я был маленьким преступником, ребенком, который рано понял, что только воруя, можно найти достаточно еды. Я был не из тех детей, которые роются в мусоре, предпочитая есть как маленький принц.

— Ты воровал?

Он усмехнулся, бросив на меня быстрый взгляд.

— Да, Зои. Я не родился с серебряной ложкой во рту.

— Ты никогда не упоминал своих родителей, разве что вскользь.

— Это потому, что мне нечего рассказывать. Моя мать была наркоманкой, а отец рано бросил нас, чтобы перебиваться с одной работы на другую. Он каждый раз врал, что хочет отдохнуть, а потом возвращался домой после того, как растратил все деньги, которые заработал на женщин и азартные игры. Чувак поднял преступную деятельность на новый уровень. Это все, что я могу тебе сказать. Он ненавидел и мою мать, и меня. Он ясно дал это понять за годы жестокого обращения, избивая нас всем, что попадалось ему под руку. Этот человек поднял жестокость на совершенно другой уровень.

Иисус. Я понятия не имела. Я видела несколько шрамов на его спине и части бедер, но думала, что они остались от многолетней работы с моим отцом. Мэддокс рассказывал мне свою короткую историю так, словно стоял и смотрел на нее со стороны. Но это было признаком того, что он сумел выжить.

Я взяла его за руку, идя впереди него по тротуару.

— Мне очень жаль. Уверяю тебя, что в жизни у того, кто родился с серебряной ложкой во рту, были свои недостатки, но я не могу представить, что тебе пришлось вынести.

То, как он без колебаний взял меня за подбородок и провел большим пальцем по моим губам, было завораживающим, это движение было настолько неожиданным, что удивило нас обоих.

— Я не хотел проявить неуважение, Зои. Я не могу себе представить, каково это — жить в клетке, окружать себя необходимым, но удушающим пузырем.

— Не могу жаловаться, Мэддокс. Ты знаешь моего отца. Он делал все, что мог, чтобы быть рядом, когда я росла, и так старался быть мне матерью и отцом после маминой смерти. И у меня была замечательная система поддержки.

— У тебя действительно потрясающая семья.

— Я считаю и тебя своей семьей, — сказала я ему, что, казалось, произвело противоположный эффект, которого я хотела, выражение его лица потемнело даже за темными очками, когда он убрал руку. — Как и все остальные. Когда ты в последний раз видел своего биологического отца?

— В день, когда я приставил кончик мясницкого ножа к его горлу и сказал, что, если он еще раз объявится, я убью его.

Его признание было настолько шокирующим и выворачивающим наизнанку, что все, что я хотела сделать, это утешить его, как он делал это со мной.