Я бы все отдал, чтобы оказаться там. А не здесь, лицом к лицу с… этим. Прошлым, которое я глубоко закопала, не оставив даже надгробного камня.

Намеренно.

— Кто, Лунный свет? — Несмотря на всю мою стойкость и самообладание, этот вопрос звучит как бунт. Бешеный, словно искусанный клещами зверь. — Я уже просила тебя назвать имя однажды. Я даю тебе еще один шанс сказать все самому, но я все равно выясню.

— Дерьмо, — бормочу я про себя, чувствуя, как меня кусает обжигающее прошлое. Воспоминания о крошечной камере, где было все и в то же время ничего, разделенной с той, кто научил меня говорить и улыбаться.

Мечтать .

—Представь, Рейв. Представь мир, в котором не больно… —

При мягком эхе слов Фаллон — слетевших с губ, звучавших слишком нежно для этого проклятого мира, в который она так сильно верила, — что-то внутри меня надламывается.

Рассыпается .

— Не Серим, — хриплю я. — Моя кровная клятва не имеет никакого отношения к древним рунам.

Большинство из них получены добровольно. Вырванная со сжатыми зубами плата за ту самую самку, за которую я бы отдала жизнь… если бы Аркин лишь попросил меня передать ее.

Не то чтобы я осмелилась выболтать хоть что-то из этого.

— То есть ты помнишь, как получала их? Они появились после падения?

— Да. — Я крепко зажмуриваюсь. — Это было после чертова падения.

Я не замечаю, что он стоит прямо за мной, пока его рука не обхватывает мое запястье, с силой выдергивая руку из-под локтя. Он резко разворачивает меня так, что мы оказываемся почти лицом к лицу, а моя рука служит единственным барьером между нами — поднятая, словно флаг.

— Они — причина этого?

Нет смысла переспрашивать, что именно он имеет в виду: кожа по бокам моих ногтей исцарапана до мяса, местами кровоточит.

Мой взгляд скользит мимо кровавых ран к его глазам — тяжелым, смотрящим в упор.

Нет, Каан. Мои пальцы зудят с тех пор, как я очнулась в той камере; растерянная.

Одинокая.

Бессильная и бессловесная.

— Это определенно не помогало.

Он хмурится, и я чувствую энергию, бурлящую под его кожами. Еле сдерживаемую горячую ярость.

— Оставь это.Пожалуйста .

Он притягивает меня так близко, что между нами не остается свободного пространства.

Я таю в его объятиях. Глина, размягченная мощным напором его присутствия, словно у него есть какая-то невидимая власть над моими мышцами.

Моим позвоночником.

Моей сраной стойкостью.

— Почему, Лунный свет? — Он вглядывается в мои глаза, туда-сюда, пока его вторая рука плашмя ложится мне между лопаток, заставляя дыхание прерваться. — Почему ты не назовешь мне имя?

Потому что я не родилась бесстрашной. Это выжгли из меня по кусочкам, и теперь эти кусочки зажаты в кулаках самца, который преследует мои ночные кошмары.

Потому что эта гора не умеет ничего, кроме как гасить жизни.

— Он чудовище. И… — я ломаюсь под ровным взглядом Каана, пока от моего самообладания не остается ровным счетом ничего.

Ничего, кроме холодной, мертвой правды.

— Я не могу потерять и тебя тоже, — выдавливаю я из себя. — Не могу. А именно это он и делает, Каан. Аркин берет, берет и черт побери берет, пока не остается вообще ничего.

Время растягивается.

Он смотрит на меня так, будто высечен из камня — не дыша. Не мигая. Тяжело сглатывает и это — первый знак того, что он все еще жив.

Он отпускает мое запястье и обхватывает ладонями мое лицо с такой нежностью, что я едва замечаю легкую дрожь в его пальцах, когда он наклоняет мою голову и оставляет теплый поцелуй меж моих бровей. Его губы все еще касаются моей кожи, когда он произносит: — Мы найдем способ избавиться от кровной клятвы. — Непоколебимое спокойствие его тона резко контрастирует с вулканическим жаром, исходящим от него. Тем самым жаром, который появляется лишь тогда, когда он едва сдерживает огонь Райгана. — А затем я выслежу этого Аркина. Я сломаю его или преподнесу тебе на блюдечке, чтобы ты перерезала ему глотку. Это клятва.

Нет…

Он отпускает меня и резко разворачивается, направляясь к люку, в то время как я застываю на месте. Оглушенная дикой паникой. С ужасом осознавая, что я позволила имени Аркина сорваться с губ.

Каан скрывается из виду задолго до того, как мое тело наконец вспоминает, как нужно двигаться.

Я мчусь вниз по лестнице, перемахивая через последние ступеньки, и вижу, как Каан яростно набивает сумки.

— Я могу снять кровную клятву, — произносит Ахви оттуда, где он все еще сидит на полу по-турецки.

Я резко останавливаюсь, его слова тонут в водовороте тишины, пока Роан, Пирок, Каан и я переглядываемся с приподнятыми бровями.

Существует лишь один способ разорвать подобную клятву. Избавить злосчастную банку от ее кровавого содержимого и надеяться, что в какой-то момент его не разбавили — наполовину слив в другую посудину.