Я мог бы это сделать, но я больше не хочу заставлять весь мир кровоточить.

Только породившего меня самца.

Райган отступает назад с содрогающим землю рывком, освобождая мне место, чтобы обойти безжизненное тело Грона. Пах выплевывает пару искаженных команд богу Земли, его слова эхом разносятся по сухому воздуху, а из доселе ровной почвы выпирают тупые каменные наросты, преследуя мои шаги.

Он пытается меня проткнуть, но заставить Булдера заостриться до тонкого жала требует красноречивой точности. Острого языка.

У Паха, судя по всему, такого больше не осталось.

Я обхожу шипастый кончик безвольного хвоста Грона. Замечаю кровавый след и иду по нему туда, где Пах пластом распластался на земле, судорожно загребая ее пальцами и волоча себя к валуну, за которым, должно быть, надеется спрятаться, — его ноги безвольно висят.

Бесполезные.

Похоже, нижний отдел позвоночника пострадал, когда Грон рухнул на землю. Да и язык он прикусил, судя по крови, сочащейся изо рта, и тому, как коряво и сбивчиво он формирует слова на языке Булдера.

Я едва не смеюсь над этой иронией.

Он оглядывается на меня через плечо, кончики его бронзовой короны загнулись, словно сломанные стебли, — оплавившись вместе с частью тронутой огнем плоти на его некогда красивом лице. Несмотря на это, в его глазах по-прежнему горит та же неприязнь, что я видел с десяти лет, когда заговорил только с Игносом и Булдером.

Та же неприязнь, что я видел, когда он пытался закопать меня заживо, жег огнем, избивал. Делал все возможное, чтобы сломать меня.

Я не доставлю ему удовольствия признанием, как близок он был к успеху. Удалось бы, не подлатай меня Райган. Не укрепи меня изнутри и снаружи.

Новая попытка поползти, новая порция крови, выплевывающаяся из губ вместе с искаженным приказом.

Я уворачиваюсь от очередного тупого земляного бугра, взметнувшегося из-под земли. Очередная неудачная попытка меня убить.

Схватив его за опаленную руку, я наслаждаюсь его мучительным ревом, волоча по земле и прислоняя к валуну, усаживая его тело. Прямо под палящим солнцем, чтобы свирепые лучи жгли его кровавые, сочащиеся раны, виднеющиеся сквозь прорехи в его красно-коричневых кожаных доспехах.

Я приседаю на корточки, уперевшись локтями в разведенные колени. Смотрю, как он кашляет и хрипит в попытке сделать вдох, пока наконец не встречается со мной взглядом.

На его окровавленных губах расцветает улыбка — должно быть, это причиняет дикую боль, когда половина лица местами обуглена до костей.

— А я и не знал, что в тебе есть стержень, — его слова звучат так слабо, хрипло и невнятно, что их едва можно разобрать. — Чтобы сделать то, что нужно для звания короля.

— У нас с тобой разные определения этого слова.

Новую волну криков приносит ветер, обрушиваясь на нас издалека.

Его искривленная улыбка становится шире.

— По мне так одинаково.

Он прав. Так и есть.

Вся разница в том, что я не испытываю ни малейшего удовольствия от крови, которую вынужден пролить, чтобы смыть оставленную им грязь. И не испытаю облегчения после, потому что моя собственная грязь останется со мной.

Предсмертный крик эхом разносится в вечности. Эта война, сколь бы необходимой она ни была, станет моим бременем навсегда.

— Пекло будет очищено от всех следов того превосходства, которым ты его напичкал.

Я сжимаю в кулаке бусины, свисающие с его уха, и срываю их.

Его яростный крик проносится над равниной.

— Люди будут цениться по их моральным качествам, а не по бусинам, которые они носят, — говорю я, пряча его украшение в карман. — Когда придет мой час покинуть этот мир, корона достанется Вейе, которая дала обет Создателям и не станет продолжать наследие Вейгоров. Я получаю извращенное удовольствие от того, как расширяются его глаза. От того, как подрагивает его верхняя губа, оголяя окровавленные зубы.

— Тебя, Остерн Вейгор, запомнят лишь как тирана, коим ты и являешься. И будь уверен: я не испущу последний вздох, пока не укреплю север. Пока не соберу армию, достаточную для того, чтобы очистить мир от всех твоих кровавых трудов, а затем снести головы Тайроту и Кадоку. Точно так же, как собираюсь снести твою.

— Они будут готовы, — выдавливает он сквозь зубы. — Когда ты придешь, они раздавят тебя, потому что ты слаб. Жалок.

Его слова больше не жгут так, как прежде.

Ничто больше не жжет.

Все меркнет перед лицом нескончаемой боли от отсутствия Эллюин. Перед болью существования в этом мире без нее и сокрушительным знанием того, что ее дочь никогда не узнает, каково это — быть любимой Эллюин Неван.

В этом и заключается главная трагедия. Худшее преступление Паха.

— Как тебе будет угодно.