— Ты отпустила осцена. — Его голос падает так низко, что почти теряется на ветру. — Этого не делает никто.

Никто, кроме девчонки, которую Инквизитор протащил через половину Антареса и бросил на него.

— Мой брат сказал то же самое, — ворчу я, и Талиесин смеется. Но мысль о Бродерике, даже вскользь, заставляет сердце в груди сжаться. — Если бы я знала, сколько проблем это вызовет…

— Ты бы не стала его отпускать?

На секунду я чувствую тяжесть кинжала в своей руке. Пальцы рефлекторно сжимаются, но находят лишь воздух. В них нет ни ножа, ни птицы. Второго шанса не существует.

Я пожимаю плечами.

— Теперь это не имеет значения.

Талиесин останавливается, на его лбу собираются морщины.

— Нет, имеет. Ты бы снова отпустила его?

Я борюсь с желанием закатить глаза. Не ожидала, что сегодняшний день будет включать упражнения по личной морали, особенно учитывая, кто мой компаньон. Но, идя дальше, я обдумываю этот вопрос. Я могла бы сделать все быстро и безболезненно. Могу лишь вообразить, как другие посвящаемые запороли свои жертвоприношения. Возможно, если бы я убила осцена, меня бы здесь не было, и мы бы не вели этот бессмысленный разговор. Может быть, на моей коже, где-нибудь в куда менее заметном месте, был бы выжжен символ ордена Икарос, а не та метка, которую я ношу сейчас. Возможно, даже король Офелиан был бы жив.

Проблема в том, что зацикливание на правильности собственного выборе ничего не изменит.

Но я абсолютно точно уверена в том, что мои руки больше никогда не казались бы мне чистыми. Я провела бы всю жизнь, как тот посвящаемый из Леонтии, пытаясь стереть кровь, которую не видит никто, кроме меня.

— Да, — отвечаю я наконец.

Талиесин не развивает тему, но в его глазах блестит что-то подозрительно похожее на одобрение.

Мы продолжаем путь в тишине, каждый погружен в свои мысли, но когда мы достигаем гребня дороги, в поле зрения появляется Беллаторум.

Никаких крепостных стен. Никаких голов на железных кольях. Он на самом деле… элегантен.

Каким-то образом Беллаторум оказывается больше королевского дворца в Уинтуре. Он раскинулся у подножия гор Стигии причудливой смесью старого и нового, наполовину отстроенный из руин чего-то, что кажется древним.

Ворота открыты, их никто не охраняет, если не считать пары огромных каменных волков, тронутых временем и покрытых пятнами мха. На роге одного из них сидит черная птица, плотно прижав крылья к телу. Ее черные глазки-бусинки даже не моргают, когда мы приближаемся.

Талиесин, кажется, ничего не замечает, но, когда мы проходим через ворота, я опускаю глаза. Это не может быть та же самая птица. Я просто вижу знаки там, где их нет. Очередная жертва глубоко укоренившихся суеверий Антареса.

Стены казарм и различных построек душит плющ. Местами он настолько густой, что кажется, будто здание затягивает под землю. Некоторые здания расположены вокруг травянистого холма, хотя большинство выстроено на окраинах комплекса каменных арен, которые выглядят намного старше всего остального. Мы останавливаемся у почтового ящика, чтобы я могла опустить свои письма, и Талиесин ведет меня к ближайшему зданию.

— Дом, милый дом, — говорит он.

— Ты не скучаешь по своему настоящему дому? — спрашиваю я, разглядывая статую у двери. Она настолько побита временем, что ее лицо превратилось в несколько невнятных вмятин.

— Меня бросили на ступенях Беллаторума, когда мне было около четырех.

Он говорит это так жизнерадостно, что смысл его слов доходит до меня с опозданием.

— Бросили?

— Так большинство новобранцев сюда и попадает. — Он толкает дверь и едва не врезается в стайку детей, облаченных в самые разные непарные доспехи.

Сердце екает. Сколько брошенных среди них?

Талиесин дергает меня ближе к стене, пока деревянные мечи продолжают рассекать воздух. Мы явно что-то прервали.

— Стой здесь, — приказывает он мне, прежде чем шагнуть в гущу схватки.

Его присутствие оказывает мгновенный эффект. Деревянное оружие с глухим стуком падает на коврики у входа. Дети вытягиваются по стойке смирно. Лишь горстка продолжает сражаться, слишком увлекшись игрой, чтобы заметить его появление. Талиесин подносит два пальца к губам и издает оглушительный свист. Я морщусь, но это срабатывает.

— Что я вам говорил о драках в вестибюле? — он прокладывает себе путь сквозь толпу детей, приподняв одну бровь.

Один из самых маленьких задирает подбородок и кричит:

— Что, если мы что-нибудь сломаем, нам придется топать пешком в Мирадорес и объяснить это Инквизитору. — Он сглатывает, словно эта мысль приводит его в ужас, и пищит: — Сэр.

Только упоминание этого имени вызывает такую реакцию, но на лице мальчика написан не страх. Это уважение.

— По крайней мере, это вы помните, раз уж никак не можете запомнить правила. — Талиесин делает глубокий вдох, его лицо — само разочарование. Он кивает в сторону двери. — Идите на улицу.