— Ты уже все? — спрашивает он, когда я наконец возвращаю ее.

Я расправляю плечи, игнорируя адское пламя, с каждой секундой все сильнее разгорающееся в моих икрах и плечах. Да семь кругов ада — в каждой ебучей мышце моего тела.

— Ты насчет воды? — я выдавливаю кривую улыбку. — Остальное твое.

Мы оба знаем, что он имел в виду не это.

Его ноздри слегка раздуваются, и он допивает то, что осталось во фляжке. Мое внимание цепляется за движение его кадыка, когда он глотает, и на одну предательскую, восхитительную секунду я забываю, как сильно я его сейчас ненавижу. Он вытирает рот тыльной стороной ладони и бросает фляжку к своей сумке.

— Тогда вернемся к нашему занятию.

Я давлю в себе всхлип. Он меня не сломает. Он не может. Ломать больше нечего.

Но когда он поднимает отломившийся кусок брусчатки и протягивает его мне, я начинаю сомневаться в своей правоте. Я беру его, едва не уронив себе на ноги, когда он отпускает камень. Воздух со свистом вырывается из моих легких, но я перехватываю его поудобнее, грубые края камня впиваются в кончики пальцев.

— Это еще нахера?

Я пялюсь на камень, словно он и впрямь может мне ответить.

— Мечи тяжелые.

— Да неужели, блядь. — я закатываю глаза.

Его брови ползут вверх, но он не читает мне нотаций.

— Держи над головой, нахалка.

Вот что бывает, когда задаешь простой вопрос. Я проглатываю желание захныкать и поднимаю камень над головой. Спасибо работе в саду. Я продержалась около двадцати секунд, прежде чем руки начали дрожать — как раз столько, чтобы успеть нацепить самодовольную улыбку.

— Что теперь? — цежу я сквозь зубы.

Он моргает в ответ, словно это очевидно.

— Продолжай.

Минуту спустя я уже жалею, что потратила энергию на улыбку, слова или даже дыхание.

— Хорошо, — говорит он, но прежде чем я успеваю опустить руки, продолжает: — А теперь иди, ставя одну ногу перед другой, до двери и обратно.

К тому времени, как я дохожу до двери и поворачиваюсь, дрожат даже кончики пальцев на ногах. Гербы с рогатыми волками нависают надо мной, по одному с каждой стороны. Делаю еще два шага, и он кричит:

— Закрой глаза.

Я проглатываю язвительный ответ, но только потому, что у меня нет сил. Каждая унция моего тела сосредоточена на том, чтобы камень не упал и не разъебал мне лицо. Плотно зажмурившись, я фокусируюсь на двух вещах: стараюсь уверенно ставить ноги и представляю, как швыряю в него этот булыжник. Если я вообще смогла бы метнуть его так далеко.

— Ты задерживаешь дыхание, — замечает он, когда я, наконец, добираюсь до него.

— Я все еще это делаю, — кряхчу я. Руки трясутся так сильно, что все тело начинает покачиваться. — Разве не в этом заключается смысл?

Садистский ты ублюдок.

Инквизитор забирает у меня камень.

— Нет, в этом заключается проблема.

Мои руки мгновенно падают вниз, как мертвый груз, прикрепленный к моему телу лишь по стечению обстоятельств.

— Думаешь, я слабая, да?

Вот почему он это делает. Чтобы показать мне, что я на это не способна. Чтобы заставить меня поверить, что мне для защиты нужны другие люди.

Но он качает головой.

— Нет. Я думаю, ты напугана. Когда твоя магия наконец проявится, она не будет ни хорошей, ни плохой. Она будет твоей. Клинок не становится злом только из-за того, что кто-то творит зло с его помощью. Как и метка на твоей груди или магия ордена Равенелла. Единственное, что имеет значение — это то, что ты решишь с ней делать.

Его слова обрывают ту тонкую нить, на которой еще держалось мое здравомыслие.

— Конечно я, блядь, напугана! Они пытались меня убить.

Люди в лесу. Другие покровители. Даже Талиесин приставил меч к моему горлу. Мои ноги начинают дрожать, колени грозят подкоситься, но эта дрожь не из-за перенапряженных мышц. Она исходит откуда-то из самой глубины меня, из места вне моих костей, крови и колотящегося сердца. Оттуда, к чему нельзя прикоснуться, но что я все равно чувствую везде в себе.

— Пытались, — подтверждает он с чисто деловым кивком.

— Полагаю, для тебя это вообще нихера не значит. — Я выплевываю эти слова ему в лицо. — Тебя-то постоянно убивают.

Он даже не вздрагивает. Вообще-то, он выглядит так, будто ему скучно.

— Они пытаются меня убить, и хочешь знать, как я выживаю?

Я упираюсь ладонями в колени, все еще пытаясь отдышаться, и яростно смотрю на него снизу вверх.

— Просвети.

Он указывает на крутую тропу.

— Я продолжаю идти.

Ублюдок ебучий.

Солнце уже висит низко над горизонтом, когда Инквизитор объявляет об окончании тренировки и говорит мне идти в целебные бани в Беллаторуме. Не дожидаясь его, и даже не думая останавливаться, я шагаю обратно в Мирадорес.