— Арден, остановись, — хрипло кричит он. — Беги. Не смей…

Свет фонаря покачивается впереди, как маяк.

Сделай то, что должно.

В ту ночь я не смогла принести жертву.

Но это?

Это вообще никакая не жертва.

Это то, что нужно сделать.

Остался всего один шаг. Шум стихает, остается лишь безмолвие и покой. Словно мир сузился до одного-единственного неизбежного пути. Я останавливаюсь перед барменом. Вздернув подбородок, я адресую свои слова прямо ему:

— Отпустите его.

Этого оказывается достаточно.

Они смыкаются вокруг меня. Грубые руки хватают меня за плечи, с такой силой дергая назад, что клацают зубы. Мужчина смеется и толкает меня вниз. Земля больно впивается в колени, мокрая и холодная.

— Ведьма! — шипит он свой приговор.

Слово бьет низко и жестко, выбивая воздух из легких.

Я запрокидываю голову, глядя на Звезды, и всхлипываю:

— Пожалуйста.

Если моя магия должна проснуться, пусть это случится сейчас. Пожалуйста.

— А она вежливая, правда? — глумится мужчина надо мной. Он наклоняется так близко, что я чувствую тошнотворную вонь виски и его гнилого дыхания.

— Пусть леди попросит хорошенько, — издевается другой.

— Хватит, — отрезает бармен, вдавливая сапог в спину Кирена. Его клинок все еще направлен на него. — Я хочу увидеть метку.

— Нет! — слово вырывается у меня сдавленным криком.

Я всем телом рвусь вперед, почти вырываясь из рук держащего меня мужчины. Ногти скребут по коже. Зубы щелкают, пытаясь вцепиться во все, до чего можно дотянуться. Он хватает меня за волосы. Боль взрывается на затылке, когда он резко дергает меня назад с такой силой, что перед глазами все плывет.

— Тихо, — воркует его голос возле моего уха. — Мы просто хотим посмотреть.

Его дружок встает передо мной и расстегивает мой плащ. Я извиваюсь, пытаясь ударить его коленом в пах, и он отскакивает, срывая плащ с моих плеч.

— Бешеная сука!

Я открываю рот и плюю в него.

Рука в моих волосах резко дергает меня назад.

— Стой смирно, и все закончится быстрее.

Желудок выворачивает наизнанку, к горлу подкатывает жар. Меня тошнит, тело бунтует против того, от чего мой разум не может сбежать, пока он направляет кинжал мне в сердце. Его рука обхватывает меня за талию, прижимая к себе, и каждый инстинкт кричит мне: сражаться, бежать, провалиться сквозь землю. Но бежать больше некуда. Полагаю, сегодня Звезды глухи к моим мольбам.

— Она здесь? — шепчет он, его нож скользит по моей кофте. — Так писали в Цивикусе.

— Не трогай ее! — Кирен рвется ко мне, но бармен прижимает его к земле.

Я не могу заставить себя посмотреть на него, все мое тело дрожит. Это стоит того, чтобы он вышел отсюда живым. Когда-нибудь он поймет.

— Разрежь и посмотрим, — ровным тоном приказывает бармен.

По щеке скатывается одинокая слеза, такая горячая, что почти обжигает в холоде ночи. Мужчина сжимает в кулаке ткань кофты, а остальные подбадривают его, аплодируя так, словно он какой-то ебаный герой. Я смотрю прямо перед собой, игнорируя их вопли, притворяясь, что не чувствую его тела, прижатого к моему. Даже протесты Кирена отступают на задний план.

Но я все еще чувствую кончик лезвия, острый и холодный сквозь толстую вязку. У меня перехватывает дыхание, когда нож замирает. А затем, в мгновение ока, делает один осторожный разрез. Его дружок бросается вперед и разрезает кофту вместе с бельем прямо посередине, до самой талии. Ледяной воздух обрушивается на голую кожу; я судорожно вдыхаю, легкие горят и снова катятся слезы.

Где-то вдалеке Кирен издает приглушенный стон.

Мужчина передо мной делает шаг назад, его глаза расширяются при виде вороньей метки, выжженной на моей груди.

Их взгляды блуждают по моей коже, и я закрываю глаза, потому что это единственное место, где я еще могу спрятаться. Ужас заполняет звенящую тишину, словно назревает нечто неизбежное. Прямо как в ту ночь в тронном зале. В точности как те аристократы. Эти люди ничем от них не отличаются. Звание, класс, статус — ничто из этого не имеет значения. Перед лицом страха все люди равны.

Я готовлюсь к боли. Если за это нужно заплатить, то расплачиваться буду я. Не Кирен.

На долю секунды все замирают.

Затем кто-то шепчет, в голосе сплетаются жестокость и алчность:

— Предвестник.

За ним следует голос погромче:

— Это правда. Она — Предвестник.

Слово расползается по их губам, как гниль, словно они все участники ритуала, который невозможно остановить. Готова поспорить, большинство из них даже не знает, чего именно они боятся. Просто суеверие, которое они унаследовали, передающееся из поколения в поколение. Такое, которое гниет и разрастается, как умеют только страхи, пока не начинает казаться логичным наказать одного человека за грехи целой группы. Да пошло оно все нахер.

Я дергаюсь и сквозь животный ужас прорывается ярость.