Я уворачиваюсь еще от нескольких полицейских, но потом оказываюсь прямо там и вижу ее волосы, свисающие с открытой дверцы машины, вижу кровь, забрызгавшую то, что осталось от лобового стекла. Ее рука безжизненно свисает из машины, с пальцев капает кровь.

И я ломаюсь.

Мои колени сильно ударились о землю:

— Нет, нет, нет, нет, — я повторяю снова и снова, как будто могу сказать достаточно и изменить этот результат. — Майя. Пожалуйста. Я не могу сделать это снова, я не могу потерять тебя. Пожалуйста.

Слова срываются с моих губ, не достигая ушей. Это было бесполезно. Она ушла. Забрали у меня.

— Водитель мертв, — слышу я крик парамедика.

Кто-то прикасается к Майе, но я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме крови, которая капает с ее идеальных пальцев, не могу видеть ничего, кроме этих прядей волос, которые треплет ветер, раздувая их, пока она неподвижно лежит.

— Майя, — я произношу ее имя.

— У нас есть пульс! — кто-то кричит.

Моя голова поворачивается к парамедику, ухаживающему за моей девочкой, пока он командует своей командой.

— Она жива?! — я поднимаюсь на ноги.

— Кто вы?

— Ее жених, — я лгу: — Ее зовут Майя Харгроув.

— Сэр, отойдите, нам нужно работать. У нее есть пульс, но слабый.

— Спасите ее, — умоляю я. — Пожалуйста, спасите ее.

Его глаза сканируют мое лицо, видя каждую эмоцию, которую я выражаю. Я бы отдал все. Что угодно. Всю свою чертову жизнь.

— Пожалуйста.

Он кивает один раз.

Меня заставляют убираться с дороги, но я не ухожу далеко. Я смотрю, как они осторожно вытаскивают ее безжизненное тело из машины, надевают на нее С-образный ошейник и укладывают на заднее сиденье. Дождь хлещет по ее неподвижному телу, кожа бледная и вся в крови. Часть меня не верила, что она жива. Она же жива?

Они переносят ее на заднее сиденье машины скорой помощи, закрывают двери, и все, что я могу делать, это смотреть, как они забирают ее у меня.

С тех пор наступила ночь, и дождь прекратился. Больница вокруг меня была городом-призраком, если не считать медсестры, которая появлялась каждые несколько минут. В стерильном зале ожидания было так тихо, что я слышал, как за стенами гудит электричество, слышал тиканье часов в коридоре.

Тик. Тик. Тик. Тик.

Ни у кого нет для меня ответов, никто не может сказать мне, как она. Где она.

Копы задавали мне вопросы, но у меня ничего не было для них.

Волнуясь, я встаю на ноги и, кажется, в тысячный раз прохаживаюсь по комнате.

Эверетта прооперировали; я это точно знал, но они ввели его в кому, и, увидев моего младшего брата в таком состоянии, я запаниковал. Я не знаю, что произошло на той лодке, но, судя по тому, что смогли сказать мне врачи, его тело подверглось адским побоям вместе с пулей, которая осталась у него в плече. Из него выходили трубки и провода, пищащие аппараты и капельницы, которые были введены в его вены.

Но Майя. Мне не разрешили увидеться с Майей.

— Мистер Эйвери? — тихий женский голос доносится из коридора позади меня.

— Да? — я поворачиваюсь к молодой медсестре.

— Вы жених мисс Харгроув?

— Да, — я направляюсь к ней. — Где она?

Ее глаза бегают по сторонам, и она нервно кусает губу.

— Послушайте, часы посещений закончились некоторое время назад, и поскольку она находится в отделении интенсивной терапии, технически ей сейчас не разрешены посетители.

— И что?

— Вы были здесь с тех пор, как ее привезли, — она нервничает.

— Пожалуйста, — умоляю я, — пожалуйста, позвольте мне увидеть ее. Мне нужно ее увидеть.

Она кивает:

— Просто тихо, хорошо?

— Да!

Я иду за медсестрой по длинным белым коридорам и затаиваю дыхание, когда она открывает дверь в отдельную палату.

— Сейчас она спит; ей сделали операцию на сломанном запястье, чтобы вправить кость и наложить швы на голове. Похоже, у нее также была сломана пара ребер, но я буду честна, мистер Эйвери, ей очень повезло.

Удача.

Это была не удача.

Это была борьба моей девочки. Это было ее желание жить новой жизнью.

Это все была она.

Ни хрена себе удача.

Это была моя маленькая лань.

Я не отвечаю, когда вхожу в палату и вижу мою девочку, лежащую на больничной койке, с точно такими же проводами и трубками, как у моего брата, выходящими из нее и подключенными к аппаратам. Ее грудь мерно поднималась и опускалась, глаза были закрыты. На ее лице были пятна краски, синяки разных оттенков, царапины и порезы, на лбу белая марля, чтобы прикрыть швы, о которых рассказала мне медсестра.

Дверь с тихим щелчком закрывается за мной, и я долго стою у кровати, глядя на нее, на ее дыхание.

Она жива.

Я опускаюсь на стул сбоку от кровати, нежно беру ее руку в свою, тепло ее ладони ослабляет панику в моей груди.

Я смотрю на то место, где ее рука лежит в моей, представляя кровь, которая капает с ее пальцев, и чувствую укол слез.

Но затем ее рука дергается, и эти изящные пальчики обвиваются вокруг моих.

Я вскидываю голову.