— Детдомовец. Проблемы с привязанностью. Знаете, как бездомный кот, который плетется за вами до самого дома и просится внутрь? Он по ночам вскрывал машины, но ничего не крал. Просто сидел там, один-одинешенек на заднем сиденье. Он говорил Ронни, что машина для него — самое приватное место, даже более личное, чем дом. Ему казалось, что в машине он может стать ближе к её владельцу. Познакомиться. Если это был семейный автомобиль — а чаще всего так и было, — он мог почувствовать себя частью семьи. Дико, да? Но мы все порой бываем немного странными. Как бы то ни было, мне кажется, я помню, что у Брандта все сложилось нормально. В отличие от бедняги Ронни. Харри Холе, точно. Я не путаю, это ведь вы ехали с Ронни, когда он разбился насмерть?

Харри откашлялся: — Да, я был в машине. Спасибо за помощь, Рёрвиг.

— Был рад помочь. Если, конечно, помог. Харри повесил трубку. Долго смотрел на стену. Очень долго.

Глубоко вздохнул и посмотрел на часы. Его ждал сеанс терапии.

Трим не знал, сколько пробыл без сознания, когда снова открыл глаза.

Вокруг все было мягким и холодным, и он понял, что лежит на спине в снегу. Он тщетно попытался поднять руки. Возможно, удар повредил нерв или задел что-то в мозгу. Но, по крайней мере, он мог видеть. Прямо над собой он, например, разглядел натянутую между стволами веревку. Да и двигаться он немного мог. Он приподнял голову и был ослеплен светом, лившимся из открытой двери амбара. В этом луче задвигался силуэт, который опустился на колени прямо перед ним.

— Кто ты? — застонал Трим.

— Роберт Брандт.

Мужчина наклонился ближе; возможно, он нажал на пульт дистанционного управления — во всяком случае, позади него зажегся прожектор, и Трим наконец разглядел его лицо. Да, это действительно был Брандт, он видел его фотографии в «Филммагасинет». Но его голос сейчас звучал совсем иначе, нежели тот спокойный тон, что он слышал по телефону. Возможно, потому, что он плакал. Тот действительно плакал. Крупные, влажные слезы катились из его больших голубых глаз.

— Что ты собираешься делать?

— Убить тебя, — ответил Брандт и поднял руку. В ней был зажат огромный нож.

— А я думал, вы это уже сделали, — сказал Трим и снова откинул голову назад. Он закрыл глаза, навалилась страшная усталость. Он умирал, в этом сомнений не было. Во всяком случае, телесная часть его мозга, казалось, считала именно так, должно быть, поэтому перед его мысленным взором на быстрой перемотке прокручивалась вся его жизнь. И самым удручающим было то, что история, мелькавшая с внутренней стороны век, оказалась напрочь лишена ярких моментов. Он снова открыл глаза. Ему хотелось бы увидеть звезды. Это было бы хоть чем-то.

Он почувствовал, как теплая ладонь легла ему на затылок. Вцепилась в волосы и потянула голову назад. Несильно, в этом не было нужды. Ровно настолько, чтобы обнажить горло.

Глава 46

— Моральный мазохизм, — сказала Хильде Витт и перекинула ногу на ногу.

Харри откинулся ещё глубже в одном из кресел «Болло». Они сидели в комнате, которая, по её словам, служила ей одновременно и кабинетом для приема пациентов, и личной гостиной.

— Вы чувствуете вину, — сказала она. — И неосознанную потребность в наказании, поэтому вы сами ищете ситуации, которые причиняют страдания.

— Я пью. Или пил. Разве это не противоположное? Попытка облегчить чувство вины и... ну, всю эту муть.

На ней была юбка. До сих пор он видел её только в брюках. Он не задавался вопросом, переоделась ли она в юбку специально для этой встречи — в этом он был абсолютно уверен. Его интересовало другое: думает ли она о том, думает ли об этом он.

— О «всей этой мути» мы, пожалуй, сегодня и поговорим, — произнесла она голосом таким же мягким и теплым, как коньячная кожа подлокотников. — Расскажите мне о своих родителях.

— Учителя. Мать умерла от рака, когда я был еще совсем молодым.

— Рак. И вы чувствовали...

— Да-да, я чувствовал, что это моя вина, — вздохнул он.

— Родители... Вас спрашивали за них раньше?

— О них.

— Ты поправляешь меня, потому что занял оборонительную позицию?

— Я поправляю тебя, потому что мы говорим о моей матери, а она была учительницей норвежского языка.

Витт улыбнулась.

— Но вообще-то да, — сказал Харри. — Эуне, мой предыдущий психолог, сам и спрашивал, и отвечал за меня. Сказал, что я чувствовал вину за её смерть.

— В чем ещё ты виноват?

— В том, что мою младшую сестру изнасиловали, когда я за ней не приглядывал. В том, что моя первая девушка страдала депрессией и покончила с собой. В том, что потерял коллег на службе. Кое-что я себе выдумал, а в чем-то действительно виноват. По сути, разницы никакой.

— Да, это верно. Но был один человек, терять которого было особенно больно, не так ли?

— Да, я потерял... — Голос сорвался. Он прокашлялся и попробовал снова, но ком в горле стал только больше и давил изнутри, угрожая выдавить из глаз слезы, точно сок из апельсина. Он молча и удивленно посмотрел на неё.