— Хорошо. В любом случае я рекомендую вам быть осторожным и запирать входную дверь, возможно, стоит подумать о смене замка. В бланке указаны и другие рекомендуемые меры безопасности.

Хёуген застонал: — И это все?

«Нет, — хотелось ей сказать. — Постарайтесь, чтобы вас не убили. Только не после того, как вы пришли сюда просить об охране».

— Мне жаль, — сказала она.

— Спасибо, что смогли прийти.

Ламай отступила в сторону, впуская Харри в квартиру. Она пошла впереди него в маленькую комнату, где из мебели был только низкий столик с позолоченной фигуркой Будды, три зажженные свечи, ваза с фруктами, чайник и две чашки.

Ламай легко опустилась на паркетный пол перед алтарем и жестом предложила Харри сделать то же самое. Он присел на корточки.

— Опуститесь на пол, — сказала она. — Мы всегда должны быть ниже уровня глаз Будды.

Он сделал, как она просила, взял чашку чая и молча, мелкими глотками принялся пить горький напиток.

— Да, — наконец произнесла она. — К нам дважды приходили. Первым был Датчанин. Он пришел вместе с женщиной, у которой татуировка на шее.

— Хм. И как все прошло?

— Я сделала как вы советовали: показала им документ, подтверждающий, что скоро получу выплату по страхованию жизни.

— Они дали вам отсрочку до тех пор, пока вы её не получите?

— Да. С условием, что они заберут всю полученную мной сумму.

— Всю? Но это же...

— Да, это почти в два раза больше, чем задолжал им Биргер. Они назвали это пеней за просрочку. Они вернутся в день выплаты.

— М-да.

— Это всего лишь деньги, мы как-нибудь справимся. Но мне страшно.

— Понимаю.

— Второй раз приходил мужчина, которого я помню по фильму «Проповедник». Его зовут Роберт Брандт, он сценарист. Он сказал, что это связано с фильмом, который он снимает. Об убийстве. Некто Клементс из страховой компании рассказал ему, что вы вели дело Биргера. Он хотел поговорить со мной о вас. — Она посмотрела на Харри с отчаянием в глазах: — Я отказалась, и в конце концов он ушел. Но если он станет копаться в этом деле, потому что подозревает, как все произошло на самом деле, то неприятности грозят не только мне, но и вам тоже, Харри.

Харри положил руку ей на плечо: — Успокойся, Ламай. Его не интересует дело твоего мужа, только я. Так ты его знаешь?

— Я помню его только со времен, когда работала гримером. И что он уже тогда собирался снимать собственный фильм, бедняга.

— Почему бедняга?

— Потому что это только для немногих избранных. Помню, например, одного молодого человека, да практически мальчишку, который был так самоуверен. Говорил, что ждет лишь одобрения от кинофонда и инвестора, пообещавшего им деньги. Он был так счастлив. Я думала, что каждый день, когда он не получал от них новостей, был для него счастливым днем, потому что мечта продолжала жить. Но Брандт был другим. Он злился. Он воспринимал как личное оскорбление то, что всякие идиоты снимают кино, тогда как ему приходится ждать и тем временем писать идиотские сценарии для других идиотов.

— Он был на похоронах Фелиции.

— Да, я видела его, и меня это не удивляет. Он был безумно в неё влюблен.

— Насколько я понял, многие были в неё влюблены?

— Да, но у Брандта все явно зашло глубже. Я поняла это в тот день, когда гримировала Фелицию, и вошел Брандт. Он посмотрел на неё и спросил, почему костюмеры подобрали ей бюстгальтер пуш-ап, если она играет пятнадцатилетнюю. Фелиция ответила, что никакого пуш-апа нет — она беременна. Роберт весь побледнел, лицо у него стало серым, и он выбежал в соседнюю гардеробную, но мы обе слышали, как он там рыдал.

— И она действительно была беременна?

— Да!

— Хм. Знаешь, от кого, и что стало с ребенком?

— Никто так и не узнал, кто отец. Ребенка отдали на усыновление, и так, наверное, было лучше всего, потому что Фелиция к тому времени уже была наркоманкой. Она не могла заботиться о ребенке. Да и о себе самой тоже, к сожалению. — Ламай пробормотала несколько слов на языке, который, как предположил Харри, был тайским, и подержала палочку благовоний над пламенем одной из свечей. Приятный аромат тут же наводнил комнату.

— Роберт Брандт, — сказал Харри. — Ты когда-нибудь думала о нем как о человеке, способном... причинить кому-то вред?

— Вы имеете в виду, мог ли он, по моему мнению, навредить Фелиции?

— Думаешь, мог?

Ламай задумалась. Затем покачала головой: — Только не Фелиции. Он любил её слишком сильно.

— Но... другим?

— О да, — сказала она. — Вы ведь знаете, что наши прошлые поступки определяют карму, которую мы излучаем, верно?

— Ты хочешь сказать, что у Брандта плохая карма?

— Очень плохая. В нем живет смятение. Потому что им владеет kilesa[59].

— А это что?

— Ненависть. И вожделение. Он хочет обладать всем. А если не получит, то сожжет все дотла.

Харри кивнул: — Как я уже сказал, Ламай, тебе не нужно о нем беспокоиться. Это не связано с твоими грехами.