— Того же, чего и ты, — ответил он тихо и не торопясь. — Снимать.

Он мимолётно улыбнулся. И тут она его узнала. Ну конечно. Но ведь прошло столько лет, и он так сильно изменился.

— Когда я запущу дрель, всё пойдёт само собой, — сказал он. — Если я не вмешаюсь, сверло пройдёт сквозь деревянный брусок. Это двадцатисантиметровое спиральное сверло, так что оно само пройдет сквозь брусок и пойдет дальше, прямо в твою голову. Понимаешь? Мне важно, чтобы ты понимала. Понимаешь?

Фелиция заморгала.

— Это же ты, — прошептала она. — Ты же...

— Заткнись! — рявкнул он с внезапной яростью в голосе. — Просто кивни, если понимаешь.

Фелиция открыла и закрыла рот. Потом кивнула. Подчинилась. Так же, как всегда подчинялась мужчинам, которых выбирала со своим неизменно дурным вкусом.

— Спасибо, — сказал он. — Готова? Ты ведь немного смыслишь в кино, так что скажи: знаешь, кто придумал слоган «Бойся. Очень бойся» к «Мухе»[3] Нет? Мел Брукс. Забавно, что это был комик, правда? Мне это вспомнилось, потому что в этой маске ты чертовски похожа на муху. Так что вот тебе режиссёрская задача: бойся. Начинаем...

Он нажал пальцем на боковую кнопку телефона. Кнопка записи загорелась красным, побежал таймер. Затем он включил дрель, и тонкий, пронзительный визг впился ей в барабанные перепонки.

Она видела на экране, как бледнеет её собственное лицо, как открывается рот и расширяются от ужаса глаза. Это было несравнимо с отражением в зеркале — казалось, она смотрит на постороннего человека, на актрису в фильме ужасов. Может, это просто кошмарный сон? Поверх телефона она видела, как мужчина пристально смотрит в видоискатель камеры. Когда она снова перевела взгляд прямо перед собой, под телефоном что-то зашевелилось. Сверло. Словно рожки улитки, оно медленно приближалось к её лицу на уровне рта.

Она мгновенно поняла: это не сон. Она сейчас умрёт. Теперь сомнений не оставалось: ведь она вспомнила слова скрипт-супервайзера, когда она впервые оказалась на большой съёмочной площадке: «Помни, самое заветное желание каждого, абсолютно каждого на этой площадке — быть режиссёром».

— За что? — закричала Фелиция, заходясь в паническом плаче. — Зачем ты это делаешь?

Мужчина не ответил, лишь слабая улыбка тронула его губы. Он был доволен тем, что видел в видоискателе, доволен тем, что она ему давала.

Она отчаянно мотала головой из стороны в сторону, запрокидывала её назад, подавала вперёд, не переставая кричать. Но дрель и телефон были примотаны к маске слишком надёжно. Она почувствовала прикосновение сверла к нижней губе.

Она оборвала крик и крепко стиснула зубы. Неправда, будто она хотела поскорее расстаться с жизнью только потому, что этот год не задался. Она хотела пожить ещё. Пусть даже это будут ещё несколько дерьмовых лет. Она хотела увидеть эти чёртовы новогодние ракеты. Но теперь она чувствовала, как вращающееся остриё упёрлось в эмаль зубов, как вибрация расходится по всей голове, как в нос бьёт резкий запах палёной кости. Она поняла, что лишилась единственного, что у неё оставалось, — своей улыбки кинозвезды, и что сверло вот-вот доберётся до нервов. Она смотрела на экран телефона, видя, как катятся её слёзы, оставляя влажные дорожки на припудренных морщинах.

У киношников из бункера в Пайнвуде было одно выражение. Оно означало самый последний дубль в последний съёмочный день актёра — перед тем, как он получит дежурные аплодисменты группы, соберёт вещи и уедет домой.

Они называли это выстрелом милосердия.[4]

Глава 3

Олег Фёуке встал за спиной криминалиста в белом защитном комбинезоне и посмотрел на лежащее на полу тело.

— Ну что? — спросил Олег.

— Новый год начался рановато, если можно так выразиться, — ответил Роар Мидтстуэн, не поднимая глаз.

Олег кивнул. Было шесть часов утра. Он услышал негромкий хлопок и посмотрел в окно. Одинокая новогодняя ракета, безнадёжно опоздавшая на праздник, только что взорвалась над холмом Экеберг[5]. Сверкающие искры осыпались на темные дома со спящими жителями, которым — когда окончательно рассветет — предстояло проснуться под трансляцию Новогоднего концерта Венского филармонического оркестра из Золотого зала Музикферайн и прыжков с трамплина в Гармиш-Партенкирхене, где квалификационный отбор прошли всего трое норвежцев. Именно таким был и план Олега, когда они с Хельгой укладывали детей, которым впервые в жизни разрешили не спать до полуночи.

— Значит, ты пошел в своего отчима, — заметил Мидтстуэн, фотографируя труп.

— В каком смысле?

— Сразу мчишься на место преступления.