В этом крылся горький парадокс: единственный талант, которым её наделила природа, — магнетизм, способность приковывать к себе взгляды и мужчин, и женщин, — соседствовал с инстинктивной тошнотой от того, что на неё смотрят. Даже после многих лет в проституции она категорически не терпела зажженного света и старалась не снимать с себя лишней одежды. Не потому, что ей было чего стыдиться или она робела, — господи, она ведь была редкой красавицей. Все дело было во взгляде. В чужом взгляде, которому требовался полный простор, который стремился подчинить тебя, стать твоим хозяином. Ведь это они платили. За билет в кино, за минет или за ночь в постели. Она, конечно, могла бы утверждать, что всё так и началось — с крошечных доз, снимавших скованность, когда на площадке раздавалась команда «Мотор!» и камера начинала работать. Потом дозы выросли, и героин требовался уже и тогда, когда камера молчала. И всё это продолжилось, когда её едва начавшаяся кинокарьера внезапно оборвалась, и ей, совсем ещё девчонке, пришлось оплачивать следующую дозу, играя новую роль — роль похотливой девчонки.

Фелиция снова посмотрела на часы. Десять минут девятого. Черт, какая же холодина. И ведь станет ещё холоднее. У Фелиции был новогодний зарок: завязать с героином. Переломаться насухую — устроить себе так называемую «холодную индейку». Она уже справлялась с этим раньше, но от одних воспоминаний её бросало в дрожь. Само это выражение намекало на страшный озноб во время ломки, когда кожа покрывается пупырышками, словно у ощипанной индейки. Впрочем, хуже уже быть не могло — она и так промерзла до самых костей. Поэтому она дала себе обещание: сделать один последний укол перед полуночью, войти в новый год на пике кайфа, а потом — всё, завязать навсегда.

Она увидела, как по улице с односторонним движением медленно ползет черный автомобиль — словно голодный постоялец отеля у шведского стола. Выбор тут сегодня был небогатый, если только у водителя не было совсем уж специфических пристрастий, но с такими Фелиция и сама предпочитала не связываться. Встав в самый конец шеренги, на нижнюю строчку этого «меню», она надеялась, что покупатель, добравшись до неё, успеет снизить планку ожиданий настолько, что она покажется ему вполне привлекательной. Плюс ко всему, тут он не рисковал попасть в объектив камер наблюдения — актуально для тех, кому было что терять.

Машина подъезжала ближе. Фелиция увидела, как водитель подался вперед, оценивающе глядя на неё. Она распахнула шубку из искусственного меха, выставив тощее бедро, подала вперед грудь, втянула обвисшие щеки и пустила в ход свой главный козырь. Улыбку кинозвезды. Но машина проехала мимо. Обернувшись, Фелиция проводила её взглядом до перекрестка, где автомобиль повернул направо. По всей видимости, он собирался вернуться.

Она оказалась права.

Две минуты спустя она увидела, как тот же черный автомобиль снова едет по улице. Теперь чуть быстрее — верный знак того, что водитель закончил разведку и принял решение. Машина притормозила у тротуара перед Фелицией, боковое стекло плавно опустилось. Она наклонилась к окну. В салоне пахло чистотой. Она мимоходом проверила заднее сиденье — пусто.

Мужчина опустил солнцезащитный козырек, чтобы лицо оставалось в тени от высоких уличных фонарей.

— Привет, — сказал мужчина. — Сколько стоит половой акт?

— Тысяча двести.

В борделе неподалеку, который держали украинцы, просили две тысячи, но там, конечно, предоставляли комнату и постель.

— Садись.

— Только наличные.

— Идет, — сказал мужчина, дотянулся до двери и открыл её. Фелиция уже получала свою долю побоев от психов, которых это заводило, поэтому всегда присматривалась к повадкам клиентов. Склонные к насилию, как правило, быстро выдавали себя в подобных мелочах. Но не всегда. И само собой, по-настоящему опасными были те, кому удавалось это скрыть.

Они остановились на красный свет. На зеркале заднего вида покачивалась маленькая модель самолета.

— У меня тут есть место в пяти минутах езды, — сказал мужчина.

— Тысяча двести — это если в машине, — сказала Фелиция. — Если придется куда-то заходить, то полторы тысячи. И тысяча восемьсот, если не повезешь меня обратно.

— В бардачке лежат две тысячи, — сказал он.

Она открыла бардачок, достала четыре банкноты с портретом Сигрид Унсет[2] и сунула их в карман куртки. Искоса глянула на него. В чертах его лица, скрытых полутенью, угадывалось что-то смутно знакомое. Может, бывший постоянный клиент? Трудно сказать: героин действовал на память как ластик, стирая целые главы из жизни. Или она видела его по телевизору? Сама она уже много лет на вопрос: «Мы раньше не встречались?» отвечала коротко: «Не думаю», не распространяясь о том, что собеседники, скорее всего, помнят её молодой — по роли в «Проповеднике».

Радио было настроено на волну NRK Alltid Klassisk и играло так тихо, что музыка едва заглушала гул печки. Из-за резкого перепада температур кровь больно запульсировала в кончиках пальцев под потрескавшимися ногтями. Ей до безумия хотелось сделать этот последний новогодний укол в вену и покончить с этим дерьмовым годом — которых, надо надеяться, осталось уже не так много.

После пяти минут молчания он припарковался перед ярусами строительных бытовок, зажатых между железнодорожными путями и Парком Средневековья. В бытовках было темно: стройка, судя по всему, закрылась на рождественские каникулы. Этот мужчина совсем не походил на типичного приезжего строителя-гастарбайтера — те немногие норвежские слова, что он произнес, прозвучали абсолютно без акцента, к тому же у него была своя машина и стильное серое шерстяное пальто.