Айрис сделала полдюжины звонков и почти ничего не добилась. Похоже, в пятницу вечером большинство источников в Бракстоне уже отключились. Через пятнадцать минут пришло еще одно анонимное письмо:

«Элеанор Барнетт, 85 лет, объявлена умершей 30 декабря в больнице Blue Ridge Memorial. Причина смерти — пневмония. Но позднее вскрытие показало, что ее отравили. Эксклюзив ваш, но действуйте быстро. История имеет огромный таблоидный потенциал».

Айрис была согласна и еще час копалась в интернете, снова без особого результата. Она легла рано, собираясь утром отправиться в Бракстон и провести долгий день за расследованием.

• • •

Камера была двенадцать на двенадцать футов: с трех сторон бетонные блоки, четвертая — железные прутья, выходящие в коридор. Две койки крепились к стене металлическими кронштейнами. К счастью, верхняя оставалась свободной, и камера досталась Саймону одному. Прямо напротив через коридор один сидел Лумис, угонщик машин. Ему было одиноко, и он хотел с кем-нибудь говорить. Точнее, хотел, чтобы кто-нибудь слушал, пока он без конца болтает. Через две камеры Карл, предполагаемый наркоторговец, уверявший, что невиновен, уже не раз велел Лумису заткнуться. Другие заключенные перекрикивались, но с наступлением ночи разговоры стихли.

Саймон пытался читать, но сосредоточиться не мог. Пробовал все известные приемы, лишь бы не думать о детях, — бесполезно. Им предстояло бесконечное унижение из-за того, чего он не совершал, и ущерб будет нанесен задолго до того, как его оправдают. А наносить его только начинали.

Дешевый матрас был толщиной два дюйма. Одеяло — потертое, но чистое. В камере было прохладно, однако Лумис сказал, что им повезло: тепловой насос барахлил. На улице шел снег, хотя для Саймона это была информация с чужих слов. Он понятия не имел, где ближайшее окно, но явно далеко.

Лумис говорил, что в первую ночь в тюрьме мужчины часто плачут после отбоя. В темноте их всегда слышно, даже если они закрывают лицо подушкой. Жалкие всхлипы взрослых мужчин, запертых вдали от всего, что они любят.

Когда крыло наконец стихло, Саймон знал: мужчины не спят и ждут, когда заплачет он.

ГЛАВА 34

В первое утро заключения Саймон узнал несколько важных вещей. Во-первых, сигнал подъема прозвучал в половине шестого — если верить часам, — что было жестоко в любой день, а особенно в холодную январскую субботу. Во-вторых, через пятнадцать минут подали завтрак: охранник просунул поднос через узкую щель под решеткой. В-третьих, завтрак оказался жалкой попыткой приготовить хотя бы самую примитивную еду. Тост из белого хлеба был холодным и обгорел по краям. Яичный порошок превратили в холодную кашицу и выложили поверх трех ломтей жирного бекона, который даже собака разве что обнюхала бы. Маленькая металлическая миска каши гритс пахла и по консистенции напоминала строительный герметик. Зеленое яблоко горчило. Растворимый кофе был немногим лучше горячей воды и совершенно свободен от всякого вкуса. В-четвертых, каким бы ужасным ни был завтрак, по словам Лумиса из камеры напротив, это лучшая еда за весь день.

Саймон понятия не имел, сколько придется сидеть, но дольше недели на такой пище он не протянет: начнется голод. Что-то не сходилось. Еда едва годилась в пищу, но большинство заключенных были такими же толстыми, как охранники. Где-то в тюрьме обязаны были стоять автоматы с едой.

Минут через пятнадцать охранник пришел за подносом.

— Ух, спасибо, было восхитительно. Во сколько обед?

Охранник — туповатый здоровяк, который в жизни не пропустил ни одной еды, — нахмурился.

— Две тысячи калорий в день, приятель. Больше не положено.

Ага. А ты столько же получаешь одними утренними пончиками.

Саймон откинулся на койке и приготовился к долгому дню скуки и унижения. Он все еще был голоден. В центре потолка горела одна лампа, выключить ее было невозможно. Спать не получалось, читать тоже, а начинать день с болтовни Лумиса о машинах, которые тот угнал, не хотелось.

• • •

Айрис Кейн предположила, что лучшие сплетни надо искать в кофейнях, и оказалась права. Она пробиралась по тротуарам, покрытым двумя дюймами снега, прошла мимо City Café, увидела толпу, нырнула внутрь, заняла табурет у стойки и заказала кофе и булочку. Длинное заляпанное зеркало давало хороший обзор зала. Быстрого взгляда хватило, чтобы понять: она единственная женщина. Мужчины сидели в нескольких слоях фланели и толстых пуховиках. На каждой голове — кепка дальнобойщика. Половина — с бородами. Айрис вспомнился лагерь лесорубов в Орегоне, о котором она когда-то писала.

Говорили все. Ничто не оживляет местных лучше хорошего убийства, хотя этому недоставало насилия и зрелищности, к которым их приучило телевидение. Отравить старуху? Какое трусливое преступление.

За две минуты даже начинающий репортер узнал бы всю городскую версию главной истории дня.

— Слышал, Лэтчу светит смертная казнь.

— Продажный сукин сын охотился за ее деньгами, вот и все.

— Кто-нибудь вообще встречал эту старушку?