ДОСТУП. Странное совпадение – она опять смотрится в зеркало. Я думаю, зеркала как-то сбивали Осу с нормального режима. Она оборачивается, Оса перенастраивается, и видно, что кто-то спит на большой кровати гостиницы, закутанный в простыни, утро, тележка для обслуживания номеров. О, индеец-алгонкин, это я. Зима. За высоким окном падает снег. Она ищет свою сумочку, достаёт оттуда маленький пузырёк, глотает таблетку, запивает её кофе, при этом держа кружку не за ручку, а всей пятернёй. Я шевелюсь на кровати, высовывая взъерошенную шевелюру. Разговор неразборчивый. Серая комната, белесый свет от снега, тусклые цвета. Протяну я ей сейчас руку (думаю я)? Овладею ли я ею в ближайший час или она мной, скину ли простыни и сорву с неё эту бледную пижаму? Она заходит в туалет и закрывает дверь. Оса тупо транслирует виды двери туалета.

СБРОС, конечно.

Но что было бы (интересно), если бы я был терпелив и смотрел, не прерывая запись и чего-то выжидая?

Оказывается, расходование времени может длиться очень долго. Пустое, бессмысленное расходование – совсем не зрелищный вид спорта. Как бы весело ни было праздно сидеть целый день и смотреть в никуда, пробуя на вкус собственное бытие, удовольствия переживать это ещё раз никакого нет. Ожидание мучительно. Как часто за пять лет, за восемь тысяч часов мы занимались сексом и потратили времени на занятия любовью? Сто часов, двести часов? Шансы, что я увижу себя на сцене, были невелики – тьма поглотила большинство из таких случаев, а остальное время затерялось в промежутках бесконечных часов, проведенных во сне, за покупками, чтением в машине или самолёте, в разлуке с ней. Безнадёга.

ДОСТУП. Она включила лампа на прикроватном столике. Одна, никого нет. Она начинает искать что-то на столике среди салфеток Kleenex и глянцевых журналов, находит часы, смотрит на них тупо, потом переворачивает экран, снова всматривается и кладёт на стол. Холодно. Она зарывается в одеяла, зевает, бессмысленно куда-то смотрит, протягивает руку к телефону, но не звонит, только положила на него руку, размышляет. Полагаю, что время около четырёх утра. Она убирает руку с телефона, по её телу пробегает сонная дрожь ребёнка, и она выключает лампу. Дурной сон. Через мгновение наступает утро – всё время до него Оса тоже спала. Джорджия спит крепко, не шелохнувшись, из-под одеяла выглядывает только краешек её светловолосой головки. Она несомненно будет так спать долго под внимательным и пристальным взглядом, не идущим ни в какое сравнение с каким-нибудь Подглядывающим Томом.

СБРОС.

ДОСТУП.

– Я сейчас не слышу так хорошо, как раньше, – сказал я директору. – И резкость как-то ухудшилась.

– О, конечно, – ответил директор. – Всё это есть в описании. Мы должны были о таком ясно предупредить. Иначе оно бы стало проблемой.

– А, так это не связано с моим монитором? – уточнил я. – А я-то думал, что это он виноват.

– Нет, нет, не он, – ответил директор. Он налил мне чашку кофе. За эти месяцы мы с ним подружились. Мне показалось, что он как слегка побаивается меня, так и рад, что я появляюсь у него время от времени – ведь, по крайней мере, хоть кто-то пользуется их услугами. – Это эффект слабого вырождения.

– Как будто всё в изображении становится более серым.

На его лице отразилась сильная озабоченность, что явно не умаляло значимость проблемы.

– Гм-м, понимаете, это всё молекулярный уровень, это он порождает вырождение. Простая физика. Резкость рандомизируется со временем. Вы немного теряете – резкость, цвет, но это постепенно выравнивается.

– Выравнивается?

– Мы думаем, что да. Мы уверены в этом. Мы обещаем, что это случится.

– Но точно вы не знаете?

– Ну, знаете, мы в этом бизнесе недавно. А эта система – вещь новая. Кое-что возникало такое, о чём мы и не подозревали. – Он смотрит на меня, но было ощущение, что он меня не видит. Очень уставший. Казалось, он сам в последнее время сильно постарел и потерял резкость. –Возможно даже начнёт снежить, – сказал он негромко.

ДОСТУП СБРОС ДОСТУП.

Серая площадь из камней, выложенных ёлочкой, от серых пальм доносится потрескивание. Она поднимает воротник свитера, щурится от ветра и покупает журналы в киоске: Vogue, Harper, La Mode. Холодно, говорит Джорджия девушке-киоскёрше. Бр-р-р. Совсем ещё молодой я беру её за руку, и мы идём по пляжу, пустынному, усеянному выброшенными растениями, на который накатывают грязные волны. Зима на Ибице. Мы с ней разговариваем, но Оса не разбирает наших слов – морской прибой глушит их. Осе словно надоело преследовать нас, и она далековато отдалилась.

СБРОС.

ДОСТУП. Проклятье, ужасно знакомое утро, зима. Она отворачивается от окна, за которым идёт снег. Я лежу в постели, и мне на мгновение показалось, что, глядя на это, я словно смотрю в зеркала, в которых бесконечно отражаюсь. Я видел эту сцену раньше. Я вспомнил её, и вспомнил, как смотрел её по монитору … или, может, эта не та сцена, а просто другое утро, похожее на то, что я уже видел. Их было много подобных в этом месте. Но нет, она отворачивается от окна, достаёт таблетку из своего пузырька и запивает из кружки с кофе, держа её не за ручку. Я видел эту сцену, даже не месяц, а несколько недель назад и именно здесь в этой комнатке на мониторе. То есть я увидел одну и ту же сцену во второй раз.

Каковы шансы, удивлялся я, каковы шансы вновь наткнуться на те же самые минуты, на эти вот минуты.

На экране я зашевелился на кровати.