Теперь, когда всё это ушло, я могу оглянуться назад на себя и увидеть молодого красавчика, который был в каком-то роде редкостью, часто встречающейся среди женщин, нежели у мужчин, который не осознавал своей красоты, но осознавал, что он сильно воздействует на женщин почти мгновенно и неукоснительно и, не понимая истинной причины этого, думал, что они слушают его и влюбляются в его душу, тогда как их влекли всего лишь его глаза с длинными ресницами и сильное красивое загорелое запястье, изящно поворачивающееся в эффектном жесте тушения сигареты. Конфуз. К тому времени, как я понял, почему меня баловали женщины, ухаживали и считали интересным, я уже перестал быть красавчиком и интересным для них. Примерно тогда же я понял – что никакой я не писатель. Инвестиции Джорджии в меня перестали казаться ей хорошим вложением, мои расчёты показали свою ошибочность, а я сам совершенно неожиданно для себя по уши влюбился в Джорджию. И она влюбилась в меня, но уже как в надёжного партнёра, в котором она нуждалась всю свою жизнь. И мы никогда больше с ней не разлучались, хотя уже и после её смерти прошло много лет.

Позвонить на рассвете в четыре утра для неё было обычное дело – сколько бы она не путешествовала, так и не поняла, что мир движется сам по себе в отличие от её времени коктейлей. Она была сумасшедшей, расточительной, беззаботной женщиной, в которой не было ни капли злобы, постоянства и амбиций – легко радующаяся, легко скучающая и хладнокровно спокойная, несмотря на лихорадочный темп, которому она следовала. Она то дорожила вещами, то забывала и теряла их: предметы, время, людей. Она была забавна, и мне было забавно с ней – в этом был её талант и её судьба, не всегда лёгкая. Однажды в нью-йоркском отеле, сидя после похмелья и глядя в огромное окно на внезапный снегопад, она сказала мне: «Чарли, я умру от веселья».

Так оно и случилось. Катаясь на снегоходах в Австрии, она стала одной из первых, кто повстречал снежного барса, бесшумного, но быстрого, как самый скоростной катер. Альфредо позвонил мне в Калифорнию и рассказал о случившемся, но из-за расстояния, его акцента и желания сообщить все детали, я так и не понял толком, как всё произошло. Я всё ещё оставался её мужем, ближайшим родственником и наследником и, конечно, бенефициаром доступа в Компьютерный Парк. К счастью, услуги Парка включали в себя доставку её тела из морга в Гштаде и размещение в камере в Калифорнийском отделении Парка. Когда тело Джорджии прибыло на дирижабле в Ван-Найс, мне ничего не надо было делать, как только подписать бумаги. Представитель Парка был внимателен и объяснил мне, как я могу получить доступ к Джорджии, но я не хотел этого слушать. Думаю, я был всего лишь продуктом своего времени. Всё, что касается самого факта смерти, останков умершего и отношения к ним живых, казалось мне гротескным, постыдным и бесполезным. И всё, что побуждает к реакции на это, делает его ещё более гротескным и бесполезным. Типа – тот, кого я любил, умер, значит, я должен вырядиться клоуном, говорить задом наперёд и купить дорогую технику, чтобы загладить свою вину. Так что я просто вернулся в Лос-Анджелес.

Спустя год или чуть больше адвокат прислал мне несколько облигаций из каких-то банковских ячеек Джорджии, а также ряд её вещей и стальной футляр, обитый бархатом, в котором находился ключ с глубокими выемками с обеих сторон и головкой из гладкого пластика, как у ключа от дорогой машины.

***

Почему я пошёл в Парк в первый раз? Преимущественно от того, что я забыл о них. Получив этот ключ по почте, я словно наткнулся на пачку старых фотографий, которых в своё время не стал смотреть, но теперь они содержали в себе информацию о прошлом, которого уже не было. А я был любопытным.

Я очень хорошо понимал, что Парк с его концепцией доступа был, скорее всего, грубой шуткой над богатыми, сохраняя иллюзию, будто можно купить то, что нельзя купить, наподобие модной крионики тридцать лет назад. Однажды на Ибице мы с Джорджией повстречали немецкую пару, которая также заключила контракт с Парком. Их Оса парила над ними, словно телохранитель, и они постоянно испытывали застенчивость – было такое ощущение, словно они непрерывно репетировали шоу для своих потомков. Их смерть управляла их жизнями, делая их какими-то фараонами. Джорджия спросила, выгоняют ли они Осу из своей спальни? Или её присутствие, наоборот, возбуждает их, стимулирует продемонстрировать доказательства неумирающей любви и восхитительной страсти, которые должны увидеть еще не родившиеся?

Нет, смерть так обмануть нельзя, как и пирамидами и вечно повторяемыми мессами. Джорджию, спасённую от смерти, я не найду. Но у них были восемь тысяч часов моей жизни вместе с ней, которые хранятся куда более бережно, нежели в моей памяти; Джорджия не изгоняла Осу из своей – нашей – спальни, и она, которая никогда и ни для кого не играла, не собиралась играть и для Осы. И несомненно я ненароком тоже попадал в поле зрения Осы: из этих тысяч часов были и сотни моих часов. И я тогда начал представлять наличие некой проблемы для меня – что-то мне надо было выяснить, а также собрать и взвесить доказательства. Мне было тридцать восемь лет.

Тем летом я взял Разрешение на Проезд по Автомагистрали (старые РПА-карточки тех дней) у знакомого окружного юриста и поехал по прибрежной магистрали к Парку, расположенному в её конце. Ехал я в одиночестве над морем.