После одного или двух таких ужасных прыжков во времени и пространстве я понял, что доступ был случаен. Он не позволял полностью проследить год, день или даже одну сцену. Парк не сформировал какой-то цельной программы, восемь тысяч часов не были упорядочены – они представляли собой мешанину, как память сумасшедшего, как перетасованная колода игральных карт. Я думал, что они сделают последовательную трансляцию от первого момента и до последнего. И почему они не сделали так?

Я также понял и кое-что ещё. Если доступ действительно случайный, и я не могу ничего в нём контролировать, то я навсегда потерял те сцены, которые уже увидел. Шансы их увидеть были порядка одного на восемь тысяч (или выше? гораздо выше? все эти вероятности для меня – тёмный лес), так что я уже никогда их не увижу, нажав ДОСТУП. Я почувствовал боль утраты того дня на Ибице. Двойную боль. Я сидел перед пустым экраном, боясь нажать кнопку ДОСТУП, так как не хотел потерять и то, что увижу после этого.

Я выключил устройство (и сразу свет стал ярче и вновь зазвучала тихая печальная музыка) и вышел в холл, подойдя к дисплею, что был у входа. Список имён медленно, отцвечивая зелёным, прокручивался на экране, словно список вылетающих рейсов в аэропорту. Рядом со многими именами отсутствовали кодовые номера – это, возможно, указывало на то, что они ещё не получили здесь резиденции, находясь в стадии ожидания. Под буквой Д значилось три имени, и ДИРЕКТОР спрятался среди них, словно он был одним из мёртвых. Номер офиса. Я разыскал его и вошёл внутрь. Директор больше смахивал на уборщика или сторожа, то есть на типа в отставке, который прирабатывает, присматривая за редко посещаемыми местами. Он был одет в коричневый халат, очень похожий на монашескую рясу, и варил кофе в уголке своего кабинета. Этот кабинет мало походил на офис, в котором кипит работа. Когда я вошёл, директор поднял на меня поражённые глаза – его явно застали врасплох.

– Извините, – сказал я, – но я не уверен, что понимаю эту систему правильно.

– А в чём проблема? – спросил он. – Проблем не должно быть. – Он застенчиво посмотрел на меня, немного приподняв брови, надеясь, что у него не спросят чего-то чрезмерно сложного. – Оборудование работает?

– Я не знаю, – ответил я. – не похоже на это.

Я рассказал ему то, что понял о концепции доступа к информации в Парке.

– Этого не может быть, не так ли? – спросил я. – Этот доступ абсолютно случаен …

Он кивнул, его слегка расширенные глаза демонстрировали полное внимание.

– И?.. – проговорил я.

– И – что?

– Случаен.

– А, да. Да-да, конечно. Если всё в рабочем состоянии.

Я ничего не понял и не придумал, что сказать, наблюдая, как он кивает. Затем всё-таки спросил:

– Почему? Я имею в виду, почему нельзя организовать … иметь какой-то чёткий доступ к материалу? – Я начал ощущать чувство гротескной глупости перед лицом смерти, как будто торговался из-за вещей Джорджии. – Это кажется глупым, уж извините меня.

– О-о, нет-нет, – сказал он. – Вы прочитали инструкцию? Прочитали её?

– Да, но, по правде говоря …

– Всё так, как и описано в ней, – проговорил оператор. – Я могу вас уверить в этом. Если есть какие-то проблемы …

– Вы не против, – сказал я, – если я сяду?

Я улыбнулся. Казалось, что он так испугался меня и моей скорби, что плохо соображает и не осознаёт простые пределы своей ответственности по отношению ко мне, и поэтому ему, а не мне, надо скорее придти в себя.

– Я уверен, что всё хорошо, – успокоил я его. – Мне просто кажется, что я не понимаю. Я совсем ничего не понимаю в этих электронных вещах.

– Конечно, конечно. – Он с сожалением отложил кофеварку и сел за свой стол, переплетя пальцы словно адвокат. – Люди получают большое удовлетворение, посещая это место, здесь им комфортно, если они в нужном настроении. – Он попытался улыбнуться. Мне стало интересно, какую квалификацию он проявил, чтобы получить эту работу. – Случайная часть. Это всё есть в инструкции. Имеется законный аспект – вы ведь не юрист. Нет-нет, конечно, без оскорблений. Видите ли, этот материал здесь ни для чего другого не предназначен, как для общения. Но предположим, что материал был бы доступен для поиска. Предположим возникла бы проблема с налогами, наследством, чем-то таким ещё. Следом бы потянулись суды, повестки, адвокаты, что бы полностью разрушило саму концепцию мемориала.

Я об этом действительно не подумал. Эта встроенная случайность спасла ушедшие жизни от целенаправленного систематического поиска. И без сомнения спасла от операций по перезаписыванию и возникновения после этого неприятных ситуаций.

– Нужно посмотреть целиком все эти восемь тысяч часов, – сказал я, – и даже если вы нашли, что искали, возможности просмотреть его снова не будет. Оно уходит.

Вы попадаете в какое-то случайное прошлое, как в тот день на Ибице или на ту вечеринку в Париже. И оно уходит. Он улыбнулся и кивнул. Я тоже улыбнулся и кивнул.