Я даже не пыталась улыбнуться, просто смотрела на нее отсутствующим взглядом, пока спина горела огнем. А машина неслась с невозможной скоростью. Темный мир снаружи сверкал.

Наконец Люсинда пожала плечами и отвернулась.

Я продолжала чесаться, раздирая спину, словно сдирание плоти с костей могло хоть как-то все исправить.

Я прижалась щекой к холодному стеклу окна.

Моя влажная кожа отчаянно нуждалась в передышке.

Этого было мало.

Я зажмурила левый глаз, пока мир вокруг не размылся, и мне пришлось приложить огромное усилие, чтобы не разбить голову насмерть.

Голос матери был холодным и режущим: «Трусиха».

— Эм, я не думаю, что она… то есть он… в порядке, — обеспокоенно прошептала Люсинда Сэйди.

По крайней мере, я была в мужском обличье, и мой мужской морок был небольшим утешением.

— Хм, что? — Голос Сэйди был хриплым и резким, разительно отличаясь от голоса Люсинды.

Это подчеркивало те издевательства, которые ей пришлось пережить.

У меня заныл живот за мою лучшую подругу. В мире было слишком много трагедий. Казалось несправедливым, что мы обе так сильно пострадали.

Люсинда прошептала сестре:

— Я должна тебе кое-что сказать.

Сэйди резко опустила голову, в ее глазах вспыхнуло беспокойство. Страх исказил ее лицо.

— Что случилось?

Люсинда открыла рот, затем закрыла его, изучая встревоженное лицо сестры.

Наступила долгая пауза.

— Я думаю, у Арана нервный срыв.

Плечи Сэйди опустились с облегчением. Она не заметила, что сестра солгала.

Это было очевидно по позе Люсинды, ее прерывистому голосу и тому, как бегали ее глаза. Шестнадцатилетняя девушка ссутулилась еще сильнее, тяготимая чем-то, чем боялась поделиться.

Я ничего не сказала.

Кто я такая, чтобы лезть в чужие секреты, когда мои собственные убивали меня?

Сэйди покачала головой и обняла младшую сестру.

— Невежливо указывать на то, что у кого-то нервный срыв. Они бывают у всех. — Она посмотрела на меня.

Рубиновые глаза Сэйди были полны заботы, когда она пробормотала:

— Все будет хорошо. Ты спасла нас всех.

Ничего не будет хорошо.

Потому что я съела бьющееся сердце своей матери.

Да, я, Арабелла Иган, наследная принцесса монархии фейри, вырвала бьющееся сердце своей матери из её холодной груди и съела его.

Я поглотила его.

Я поглотила её.

Окровавленное, пульсирующее, сырое сердце. В моем рту. В моем горле. Единственный способ убить монарха фейри.

Единственный способ взойти на трон смерти: сотни черепов фейри, покрытых золотой фольгой. Останки потерянной расы кровавых фейри — людей, восставших против гнета монархии и проигравших.

Краем глаза я увидела, как Сэйди что-то прошептала Люсинде. Судя по тому, что произошло на арене, эта раса больше не была потерянной.

Сэйди была кровавой фейри, расой настолько редкой и древней, что она была скорее мифом, чем реальностью, а значит, Люсинда, вероятно, тоже была ею.

Их предки были теми самыми черепами, из которых состояло сиденье смерти. Массово убитые жаждущим власти монархом.

Теперь этим монархом была я.

Зрение стало калейдоскопическим, машина закружилась вокруг меня, а голова унеслась в другое измерение.

Теперь я была королевой королевства, которое ненавидела.

Правительницей.

Обязанной народу.

Бессильная принцесса, у которой не было предрасположенности ни к одной стихии фейри. Спина болела, я хотела вылезти из собственной кожи.

Мне было комфортнее притворяться парнем. Это был единственный случай, когда люди не требовали от меня размножаться и не смотрели на меня как на вещь.

Королевская власть в мире фейри была делом серьезным.

Они почитали правителей как богов.

Учитывая, что бессмертные фейри рожали крайне редко, мой статус первой принцессы за эоны лет не был исключением. Я была объектом поклонения: больше чем фейри, но меньше чем человек.

И все же, у меня никогда не развивалась склонность к какой-либо стихии. Во всей письменной истории все феи проявляли способности еще маленькими детьми.

Исключений не было.

Я была никчемной.

Вместо способностей я приютила в себе монстра.

Сэйди, богиня солнца, была альфа-оборотнем, и даже она была наполовину кровавой фейри. В ней было больше от фейри, чем во мне.

И я должна была править на троне смерти, несмотря на мое бессмертие? Любой претендент убил бы меня мгновенно.

Жестоко.

Мне следовало сдаться и позволить им покончить со мной, но я оказалась трусихой и сбежала, слишком напуганная, чтобы принять объятия смерти.

Хуже всего из того, что со мной случилось, было отсутствие раскаяния. Если бы я могла вернуться в прошлое, я бы сделала это снова.

Делает ли меня плохим человеком тот факт, что я не злюсь из-за того, что разрушила бессмертную жизнь матери, пожрав ее бьющееся сердце, как дикий зверь? Конечно, делает.

Я с еще большей силой прижалась лицом к окну.

Самым страшным было не отсутствие сожалений.