Я опускаю взгляд, чувствуя, как стыд сжимает сердце. Правда в том, что Жюльенна, которая не думала, что у неё есть реальный шанс на спасение или возможность кому-то помочь, вполне могла бы стать коллаборационисткой. Меня уже арестовали. Я не умоляла его помочь мне в обмен на моё тело. Он выбрал меня. Держит меня в безопасности, в тёплом доме, с едой… общением. Он запомнил меня с нашей первой встречи и уже тогда я ему нравилась. Мне больно даже признавать, что внимание Райнера заставляет меня чувствовать себя хорошо, почти комфортно рядом с ним. Большинство подумало бы, что это было невежество — держать голову опущенной и пытаться продолжать свою жизнь без конфликтов дома. На самом деле это был страх. Страх привлечь нежелательное внимание коррумпированной полиции и нацистских солдат. Страх, что если я заговорю с неправильными соседями, меня сочтут врагом нового порядка. Страх, что если я скажу что-то против них, на меня направят огромный прожектор, и я столкнусь с ужасными последствиями. Эти страхи защищали меня. Пока Адриен не убедил всех нас, что это наш шанс дать им отпор — ведь они уже сидели в нашем театре и смотрели балет, который мы исполняли с благословения самого Гитлера. Теперь этот страх снова пробирается в мой разум. Я не понимаю, почему Люсетта думает, что я такая храбрая героиня. Если нас обеих поймают, нам конец.

Я смотрю через её плечо на водителя, который, к счастью, не обращает на нас внимания. Наконец я встречаю ожидающие и суровые глаза Люсетты.

— Я не герой, Люсетта. Я не такая храбрая, как ты. Мной всю жизнь управляли другие. Моя маман… как бы я ни любила танцы, возможно, это был не мой путь в жизни. Адриен… — я морщусь, когда воспоминания о моей юности, проведённой с ним, проступают отчётливее, прежде чем я трясу головой, чтобы вытрясти их из больного мозга. — Я просто хотела танцевать, и посмотри, к чему это привело. Адриен пользовался мной. И если бы я выступила против него в вопросе протеста, никого из нас здесь бы даже не было. — Мой голос дрожит, горло сжимается. Я делаю паузу, чтобы перевести дыхание, прежде чем продолжить. — Мне страшно, Люсетта. Если он поймает меня на взломе его кабинета или на том, что я смотрю его вещи, мне конец. Тебе конец. Тем людям там, внизу, которые нам помогают… — Клубок в горле не даёт мне продолжать. Моё лицо внезапно мокрое. На глаза наворачиваются слёзы, и я понимаю, что у неё тоже.

Голос Люсетты борется мгновение, прежде чем она заговорить — сдержанно и тихо.

— Ты сообщишь мне, что случится 13 декабря. А дальше будем действовать.

Она берёт мои руки и крепко сжимает, и я отвечаю тем же. Она целует мои холодные костяшки пальцев, и, будь что будет с солдатом, она бросается мне на шею и крепко обнимает. Я обнимаю её в ответ, чувствуя её крошечное тело, и почти начинаю рыдать ей в волосы. Она целует меня в щёку, отстраняясь, её руки в моих волосах.

— Я знаю, что тебе страшно. Всем нам страшно. И сдаться легче, чем бороться. Но ты должна быть храброй, у тебя нет выбора. Мы сможем это сделать. Ты сильнее, чем думаешь.

Слова Люсетты, её объятия и утешение придают мне смелости. Это самое храброе, что я чувствовала с момента прибытия. Я вытираю слёзы с глаз и быстро киваю, целуя её в ответ в щёку. Люсетта — ангел. Я не могу быть более благодарной за то, что она появилась на пороге Райнера.

— 13 декабря, — наконец говорю я.

— 13 декабря, — повторяет она, и мы расходимся.

Глава двенадцатая

Глава двенадцатая

9 декабря.

Осталось четыре дня до того, как я смогу передать новости Люсетте. Каждый раз при нашей встрече по моим венам пробегает волна ужаса и возбуждения. Я вспоминаю, как мы держались за руки за кулисами перед спектаклем. Мы всегда читали молитву за крепость наших щиколоток, и чтобы танцовщики случайно нас не уронили. Теперь мы молимся молча, разделяя крошечные моменты нежности, когда нежно касаемся кончиками пальцев при обмене деньгами. За последние пару дней наши разговоры были краткими. Но она сообщила мне, что закладка со списком была сделана и уже на пути во Францию. Мне почти стыдно, что я сомневалась в Люсетте, когда она впервые всё рассказала. Насколько можно судить о маленьких чудесах, солдат в грузовике тоже никогда ничего не говорил Райнеру о том, что мы слишком долго разговариваем. Раз Райнер никогда не упоминал мне об этом, можно ли предположить, что мы в безопасности? Суеверие течёт в моей крови как у танцовщицы, поэтому лучше оставаться осторожной и не произносить ничего вслух, чтобы удача была на нашей стороне.

Райнер всё ещё на взводе из-за того, что Хильда вернулась в Берлин. После того как я обнаружила, что он подделал собственные записи, я теперь понимаю почему. Меня также интересует текущее состояние войны. Он вообще не обсуждает это со мной. Мне хочется спросить, но сомневаюсь, что он мне расскажет. Хорошо бы он иногда оставлял газету, чтобы быть хоть немного в курсе событий.