Половицы скрипят под моими ногами при следующем шаге, и я замираю на месте. Хлесткие звуки тоже прекращаются, и на несколько секунд воцаряется тишина, нарушаемая лишь тихим гудением настенных ламп, стилизованных под канделябры и закрепленных на деревянных стойках. Я сжимаю подол ночной сорочки потными ладонями, проклиная себя за то, что надела это длинное белое полотно, которое превращает меня в идеальную мишень. Почему я выбрала ее, а не свою пушистую розовую пижаму с Сейлор Мун? Нет смысла обманывать саму себя — чтобы выглядеть сексуально, если Прист заглянет в мою комнату, и чтобы он пожалел о том, что оттолкнул меня в ночь нашего поцелуя. Именно поэтому я распустила кудри и нанесла ночной крем, придающий щекам тот персиковый отблеск, который извращенцы, подписанные на мой аккаунт, не раз называли «чертовски горячим».

Удары возобновляются, а вместе с ними — мужские стоны. Мои глаза расширяются: я начинаю понимать, что происходит, и почему охранники практически сбежали с поста.

Я иду на звук, осторожно ступая по предательским половицам, пока не дохожу до угла. Огибаю его, и мой взгляд падает на единственную дверь в конце короткого коридора. Коридоры здесь выстроены квадратом вокруг патио, которое служит главным вестибюлем внизу; все это окружает огромную барочную люстру, свисающую с потолка здания и не работающую с тех пор, как отель закрыли для гостей. Но эта комната спрятана в стороне. Я продолжаю идти к ней и осторожно поворачиваю ручку; сердце бьется так сильно, что я боюсь инфаркта. И все же я не могу остановиться, какими бы ни были последствия. С каждым дюймом, на который поддается дверь, тошнотворный свист плети становится все громче. Все мои инстинкты велят мне развернуться и уйти, но я просто не могу. Не стану.

Когда щель становится достаточно широкой, я заглядываю внутрь.

И перестаю дышать.

Свет уличных фонарей падает на фигуру мужчины, стоящего на коленях посреди комнаты перед кроватью размера кинг-сайз. Над ней на стене висит большой крест.

Его торс обнажен, и тусклый свет рисует линии и впадины его выточенных мышц золотом и густыми тенями. Он опускает плеть на собственную спину так, будто ненавидит себя — кожа уже разорвана, и ремень впивается в кровоточащую плоть. Кровь стынет в моих жилах, парализуя меня на долгие секунды.

Он успевает ударить еще раз, потом второй, третий — прежде чем я прихожу в себя и резко втягиваю воздух, прижимая ладонь ко рту. Он слышит это, и его глаза мгновенно поворачиваются в мою сторону.

В любой другой ситуации меня бы арестовали за то, что я это увидела.

Но не сегодня.

На этот раз мой взгляд скользит ниже по его телу.

Его тело испещрено шрамами, пересекающими самые суровые мышцы, какие я когда-либо видела. Я знаю мужчин, которые годами истязают себя тренировками и диетами, чтобы выглядеть так, но тело Приста — результат целой жизни дисциплины, войны, которую он ведет не только против мира, но и против самого себя.

Каждая линия его тела — история.

Каждая струйка крови — грех.

Его тело не просто выточено — оно выковано, и каждое волокно мышц — доказательство выносливости.

Есть и чернила. Черные строки писания тянутся по его ребрам, завиваются по предплечьям и обвивают запястья, словно кандалы. Все его тело — холст священного текста, так же как его руки — орудие святого наказания.

Но самый тревожный рисунок — крест, вытатуированный на груди прямо над сердцем.

Искаженная форма преданности.

Я должна двигаться. Должна что-то сделать.

Но я просто стою и смотрю.

Картина жестокая, и в то же время красивая.

Пугающая той особой, страшной красотой, которой может обладать только такой человек, как он: человек, живущий насилием, но почему-то защищающий меня от него любой ценой.

Все мое тело напрягается, ожидая, что он зарычит: «Уходи».

Но он этого не делает.

— Хейли.

Мое имя звучит на его губах как мучительная мольба — и, Господи, это действует на меня.

Меня заводит вид окровавленного мужчины на коленях.

Он продолжает смотреть на меня, будто напоминая себе, ради чего наказывает свое тело.

Затем снова поднимает плеть.

— Нет! — вскрикиваю я и бросаюсь к нему, падая на колени прямо перед ним.

Я хватаю его лицо руками и заставляю смотреть на меня.

И тогда его глаза находят мои. Темные. Измученные. Сокрушительные. Его кожа под моими пальцами горячая, лихорадочная. Он не отстраняется, но и не сдается.

— Ты не можешь так с собой поступать, — мой голос срывается от слез.

Он одаряет меня усталой улыбкой человека, смирившегося со своей судьбой.

— Могу. И должен.

— Ради чего?! — в отчаянии вскрикиваю я, пытаясь встряхнуть его. Его улыбка становится теплее, такой человечной, что это пробивает брешь в самом центре моего существа. Окно в его глубины только что распахнулось, и я хочу, чтобы меня туда затянуло, даже с риском никогда не вернуться.

— Ты сама знаешь, — выдыхает он.

— Что? Тот поцелуй? Это безумие!