— Так, будто пытается запомнить каждый чертов дюйм твоего тела. Пока ты рисовала, он впитывал тебя взглядом, как какой-то псих. А когда тот парень взял тебя за руку, чтобы показать, как рисовать? Прист проделал взглядом дыры в его черепе, словно уже прикидывал, где закопать труп. — Затем, наколов на вилку брокколи, она вздыхает: — Что бы я только ни отдала, чтобы мужчина так по мне сох. Это же мечта любой девушки, а ты живешь в ней и даже не осознаешь этого.

— Кстати, о мечтах, — произношу я, уводя тему в сторону, пока не начала строить надежды из-за слов женщины с явно гиперактивным воображением. — Моя стажировка здесь. Как ведущий аниматор, ты бы дала на нее согласие?

— Девочка, — говорит она, бросая деревянную вилку в контейнер и вытирая уголки рта пальцами, — я могу сказать тебе только одно: твое место здесь. Я бы сама приплатила, чтобы ты была в моей команде. Наберешься немного опыта, и ты дашь нам чертовское преимущество перед любыми конкурентами.

Мои губы растягиваются в такой широкой улыбке, что щекам становится больно. Это лучший комплимент, который я когда-либо получала, и меня переполняет благодарность к человеку, который сделал это возможным.

Этой энергии нужен выход, поэтому я с радостью соглашаюсь, когда Кира предлагает мне воспользоваться ее отдельным кабинетом, чтобы провести вечер за рисованием. Я все еще здесь, хотя все остальные уже разошлись, а Прист все еще обсуждает дела с советом директоров в кабинете исполнительного директора — единственной комнате, отделенной настоящими стенами и дверями для полной приватности. Сомневаюсь, что это имеет хоть какое-то отношение к моей стажировке. Зная Приста и его влияние, я уверена, что он уладил этот вопрос за считанные минуты. Значит, это что-то другое, вероятно, связанное с его собственными интересами, но я не жалуюсь. Я одна за рабочей станцией в одной из самых известных анимационных студий мира.

Время отступает на задний план, когда на город опускается ночь; мой стилус плавно скользит по экрану. Я двигаюсь легко, почти не концентрируясь на технических деталях, пребывая в смеси блаженства и восторга. Штрихи рождаются где-то в глубине, в темном месте, которое я обычно посещаю только в своем дневнике, но на этот раз мне хорошо. Это кажется правильным.

Я рисую сцену, которая начинается с его рук. Эти смертоносные руки, сомкнутые на горле девушки — моем горле — властные и жестокие. Затем я набрасываю его мощную фигуру, загоняющую хрупкое тело девушки в ловушку, доминирующую над ней. Я продолжаю, рисуя римский воротник на его шее — суровое напоминание о каждом грехе, который олицетворяет этот образ. И самое лучшее я оставляю напоследок: его лицо, эти золотисто-зеленые глаза с тяжелыми веками, опасные от вожделения.

Я убираю руку и склоняю голову, рассматривая то, что успела создать. Мой собственный набросок состоит всего из нескольких общих линий, но он передает мое сходство достаточно точно, чтобы чувствовалось: именно я — объект его вожделения в этой сцене. Наверное, стоило бы на этом остановиться, но маленький дьяволенок на моем плече шепчет: «Иди дальше. Мы можем получить гораздо больше». Я нахожусь в настоящей анимационной студии посреди ночи — лучшей возможности просто не придумать. В следующий раз здесь снова будет полно людей, так что это мой единственный шанс прочувствовать, каково это — быть поцелованной им. Пристом Уордом.

Я снова опускаю стилус на гладкую поверхность и начинаю прорисовывать следующий этап, когда тьма за моей спиной обретает голос.

— Немного отличается от твоих обычных работ, не так ли?

Я замираю со стилусом в руке.

— Как... — я осекаюсь и прочищаю горло. — Как долго ты там стоишь?

— Достаточно долго, — отвечает он тем самым обволакивающим бархатным голосом со стальными нотками, от которого по моему позвоночнику неизменно пробегает дрожь.

Он уже прямо за мной, смотрит на рисунок через мое плечо. Я чувствую, как его присутствие сгущается вокруг, словно надвигающийся шторм.

— Так ты видишь нас? — спрашивает он, и его голос напоминает медленное скольжение окровавленного лезвия по шелку. В студии внезапно становится тесно, а стены кажутся слишком близкими.

Я закусываю нижнюю губу, глядя на набросок перед собой — мои обнаженные мысли, мою погибель. Сердце колотится о ребра. Я тянусь к экрану, намереваясь стереть все к чертям, но его ладонь накрывает мою. Ее тепло разливается по мне, как яд.

Я медленно поднимаю на него взгляд, прямо в его глаза, и — боже, помоги мне! В полумраке его взор полон такой интенсивности, а челюсть так напряжена, будто он сдерживает нечто первобытное — вспышку насилия или безудержное желание. С ним это всегда тонкая грань. Дыхание перехватывает, но я не могу перестать смотреть, вспоминая слова Киры и гадая, может ли это быть хоть каплей правды.

— Тебе не стоит так на меня смотреть, — вкрадчиво произносит он, и я клянусь, это звук чистого греха.

— Как? — едва выдыхаю я.

— Так, будто ты хочешь, чтобы я тебя погубил.

— Ты уже это сделал.