— Дело не только в поцелуе, — размышляет он, и боль в его голосе кромсает мое сердце. — Дело в сегодняшнем дне. Пули. Если бы в тебя попали... — он зажмуривается, словно пытаясь прогнать эту мысль. — Я не предвидел этого. — А затем тише: — А должен был.

— Это абсурд. Ты не можешь требовать от себя невозможного.

— То, что могло случиться... — бормочет он.

Я сжимаю его лицо в ладонях; его мощная челюсть отчетливо ощущается под моими руками, щетина царапает кожу. — Ты человек, Прист.

— Рядом с тобой я не должен им быть. Я должен быть твоим защитником, неподкупным, как святой. И все же только рядом с тобой я всегда вспоминаю... — что-то меняется в воздухе между нами, — ...что я мужчина.

Дрожащий всхлип срывается с моих губ. Мне стоит отпустить его. Стоит отодвинуться, но я этого не делаю.

— Ты зависела от меня, — говорит он, медленно обхватывая мое лицо своей огромной ладонью. Мое дыхание перехватывает, когда он проводит большим пальцем по моей нижней губе — нежно, будто касается святого грааля. — Но я отвлекся, и это могло стоить тебе жизни.

— Отвлекся? — выдыхаю я. — На что?

— На вещи, которых я не имею права желать, — шепчет он, и по моей коже пробегают мурашки.

— Кто решает, чего тебе позволено желать? — шепчу я, едва сохраняя остатки рассудка. В глазах скапливается влага. Я моргаю, сбрасывая слезы, и пытаюсь разобрать слова на его коже. Я осознаю, что прижала ладонь к его груди, только когда его большая теплая рука полностью накрывает мою, убирая ее от своего тела.

— Железный Клирик тратит больше десяти лет адских ежедневных тренировок на то, чтобы все плотские инстинкты были мертвы и похоронены. — Его взгляд снова опускается к моим губам, и сердце сбивается с ритма. — И все же я здесь, сражаюсь с легионом демонов похоти.

И-и-и... это официально — я превратилась в монстра. Все, через что я прошла, в конце концов изменило меня, подкрутило настройки моей личности, и теперь меня заводит этот измученный взгляд, эта борьба в его голосе. Эти шрамы и чернила, покрывающие его греховно прекрасное тело, которое пробудило бы вожделение даже в самой холодной монахине.

— Ты побеждаешь? — выдыхаю я.

— О, я определенно проигрываю.

— Тогда, если битва проиграна, может, тебе стоит просто сдаться? — Я кладу свободную руку ему на грудь, прямо поверх креста, а затем медленно позволяю ей скользнуть вниз по его телу, задевая пальцами рельефные кубики пресса.

Я готова к тому, что он прикажет мне остановиться, но он этого не делает. Может быть, у него больше нет сил, хотя в такое трудно поверить, когда речь идет о Присте Уорде. В то же время, его капитуляция вряд ли похожа на осознанный выбор. Будь у него выбор, он бы не сжимал мое лицо рукой, настолько огромной, что она могла бы раздавить мой череп. Его прикосновение — разительный контраст с тем, как брутально он обращается с оружием или плетью; его большой палец медленно и благоговейно ведет по контуру моих губ, пока все остальное его тело напряжено до предела.

Его дыхание теперь прерывистое, контроль ускользает, как песок сквозь пальцы, и я знаю — я знаю, — что это опасно. Он опасен. Но я не отстраняюсь. Напротив, моя рука продолжает свой спуск, очерчивая жесткие линии его пресса, впитывая жар его кожи.

На его челюсти дергается мускул, хватка едва заметно усиливается, но он все еще не останавливает меня. Вместо этого его голова опускается ниже, его дыхание опаляет мои губы, и в этот миг я осознаю: он не сдается. Он покоряется.

Его сдержанность — это нечто умирающее между нами, истекающее кровью в том пространстве, которое мы отказываемся сократить. Его глаза, темные и грозовые, мечутся между моими глазами и губами, и на мгновение кажется, будто мы оба ждем, кто из нас сломается первым. Кто поддастся. Кто уничтожит то, что осталось от черты, которую мы никогда не должны были пересекать.

Ее губы замерли в миллиметре от моих; одна ее рука дрожит в моей хватке, а другая опустилась к м ...

Ее губы замерли в миллиметре от моих; одна ее рука дрожит в моей хватке, а другая опустилась к моему прессу под действием адреналина, бушующего в ее теле. Она даже не осознает этого. Она думает, что хозяйничает здесь, совершенно не понимая, какой уязвимой выглядит в этой тонкой белой сорочке, с затвердевшими сосками, просвечивающими сквозь ткань, с распущенными кудрями и этими мечтательными огромными глазами, устремленными на меня. Как эта хрупкость заводит меня, какие темные стороны моей души она пробуждает.

Эта женщина открыла во мне ту часть, которая должна была сгореть в аду. Мои чувства к ней — нужда, пропитанная желанием и чем-то, что я боюсь называть, — лишь доказывают, что я монстр. Она здесь, растворяется в моей боли, в то время как все, о чем я могу думать, — это как осквернить ее невинность и посягнуть на ее девственность.

Все мое тело напрягается, когда я решаюсь на последнее усилие, на которое еще способен.