— Мы должны остановиться, Хейли.

Она иронично вскидывает бровь.

— Ты хочешь, чтобы я остановилась?

— То, чего хочу я, не имеет значения. Важно лишь то, чтобы ты спаслась. — Я закрываю глаза, надеясь, что если я не буду ее видеть, мне будет легче оттолкнуть ее. Но ее аромат лавандового масла воскрешает воспоминания об исцелении, об угасающей боли и растущей тоске. В тот миг, когда она прижимается всем телом ко мне, мы оба потеряны.

— Если ты боишься проклятия, тогда пусть это будет моим грехом.

С этими словами ее пальцы скользят под пояс моих спортивных штанов, и мои глаза распахиваются.

— Хейли, — ее имя звучит как мольба, мой голос сорван, но это лишь вызывает порочную улыбку на ее губах. Ее рука ныряет глубже, пальцы касаются набухшей головки моего члена.

Это ощущение — чистый огонь. Я едва сдерживаю стон наслаждения, стиснув зубы. Но когда она опускается ниже, обхватывая рукой основание, одного выражения ее лица почти достаточно, чтобы я кончил.

— Господи Иисусе, — шепчет она, пока я, как псих, смотрю на нее, не мигая.

Она ведет рукой вверх по всей длине — слишком порывисто, слишком сухо, исследуя мои размеры, но это она, и ничто в мире не ощущалось лучше. Тот факт, что это, очевидно, первый настоящий член, к которому она прикоснулась в жизни, добавляет остроты этому интимному опыту. То, что он оказался огромным, меня не удивляет. Меня и раньше называли «уродством». Мой член считали той частью тела, которая идеально соответствует моей чудовищной личности.

Медленно взгляд Хейли скользит вниз, туда, где ее маленькая ладонь обхватывает меня сквозь ткань. Она цепляет свободную руку за пояс и толкает штаны вниз, обнажая мою испещренную шрамами эрекцию. Ее рот приоткрывается от изумления.

Если другие части моего тела можно назвать красивыми, то мой член — нет. Даже в своем первозданном виде он никогда не был гладким; он был жилистым, толстым и диким на вид. Тонкие, едва заметные шрамы пересекают ствол — напоминание о наказании Отцов Кузницы за желание, которое я никогда не должен был испытывать. С каждым надрезом на коже дисциплина вплавлялась в мою сексуальную природу, не зная колебаний до того самого дня, пока мои глаза не упали на снимок Хейли Сент-Патрик.

— Боже мой, что они с тобой сделали? — ее голос надламывается, но боль, сочащаяся из этого надлома, становится бальзамом для всех моих израненных мест.

Я откидываюсь на пятки, позволяя ей спустить штаны до самых яичек, не отвечая на вопрос, а позволяя шрамам самим рассказать свою историю. Ее реакция — смесь негодования и страха — удовлетворяет окончательно пробудившегося во мне монстра. Я сжимаю плеть в руке, повинуясь другому вбитому в меня импульсу: наказать тело прежде, чем наслаждение возьмет верх. Сохранить контроль любой ценой.

Но контроль потерян окончательно, когда Хейли наклоняется — быстро, словно боясь упустить шанс, — и обхватывает своим горячим маленьким ртом головку, плотно смыкая губы на рельефе под венцом.

— Хейли. — Я судорожно втягиваю воздух, ошеломленный ощущениями. Мой взгляд метнулся к деревянному кресту над кроватью, но то, что я вижу, — это не Господь. Это Отцы Кузницы, взирающие на нас с осуждающим хмурым выражением лиц.

В этот раз они не производят прежнего эффекта. Ради этой женщины я бы самого Люцифера прибили к кресту. Я смотрю вниз на эту копну густых карамельных кудрей; она начинает ритмично двигаться вверх-вниз, преодолевая небольшие расстояния и едва заглатывая половину, прежде чем начинает задыхаться.

Хейли бесконечно далека от мастерства в минете, но она делает это с чистейшим восторгом. Одной маленькой ладонью она обхватывает мои яйца, другой крепко держит основание ствола, а ее язык медленно водит вокруг венца. На разных заданиях я позволял другим женщинам делать это — некоторые из них были настолько искусны, что манипулировали самыми могущественными людьми на Земле, но никогда еще я не чувствовал себя настолько искренне обожаемым.

Видя, что она не может вобрать его целиком и смочить всю длину ртом, она выпускает его и одним долгим движением облизывает основание. На втором лизке она поднимает на меня взгляд, и мне — конец.

Очевидно, что она не сможет полностью проглотить мой член в ближайшее время, но я уже знаю, что не стану сопротивляться. Я загоню его до самого ее горла и залью все своей спермой.

Но не прямо сейчас.

Сначала я смакую момент, наблюдая, как она неумело забавляется с ним, вспоминая тот огромный вибратор, с которым она играла в «Ночь безрассудства». Я такой же крупный, и вскоре она тоже начинает замечать это сходство. После того как она заканчивает вылизывать каждый мой шрам, будто пытаясь их исцелить, она обхватывает ладонью основание ствола и начинает работать над ним так, как делала бы это для публики, используя влагу, оставленную языком.