Заделывать дыры в облезлых стенах своей квартиры, замазывая старую штукатурку, в которую когда-то давно замешали конский волос и закрашивать их каждый раз после таких инцидентов было унизительно. Взгляды свидетелей, осуждающих его, наблюдающих, как он пытается скрыть свои жалкие слабости с помощью материалов, которые большинство использует для улучшения жилья. В его мире эти материалы символизировали совсем другое.

Хотя он больше не вступал в отношения с женщинами, запах свежей краски до сих пор вызывал у него тошноту. Это была машина времени для травм, возвращающая его в те ужасные утра. В то место, которое он не хотел помнить - где было много хороших воспоминаний, но большинство - слишком опасных, чтобы с ними шутить.

Брут иногда задавался вопросом, зачем он пьет. Был ли когда-нибудь хороший повод? Утра без провалов в памяти были совсем другой породой. Он просыпался опустошенным, с обрывками воспоминаний о своем коварном двойнике, бродящими в голове. Любой вариант был нежизнеспособен, ядовит на ощупь, но только так он умел жить.

Он так и не мог решить для себя: этот демон - наследственное проклятие или он вырастил его сам? И какой из ответов принес бы хоть какое-то облегчение, Брут не знал. Он уже не был уверен, что это хоть что-то меняет.

Вспоминался отец - губка, впитывающая жидкость до предела. Но не любую, а непомерное количество яда, почти без перерыва. Он пил так, будто не тратил на это деньги, а ему за это платили. Но нет – платил он – и, что еще печальнее, платили все вокруг.

После смерти матери Бруту пришлось взрослеть стремительно. Она была той самой связующей нитью - держала отца, не давала ему развалиться, сколько себя помнил. У них все было хорошо, пока она была рядом. Но стоило матери умереть - и трезвость отца умерла вместе с ней.

Бесконечные пьянки тянулись день за днем, пока Брут взрослел. Он помнил все эти изматывающие бесполезные разговоры, бесконечные ночи. Бред не прекращался, и утихомирить его было невозможно. Отцу всегда требовалось немного времени, чтобы найти повод для злости. Он был рожден сеять хаос, а не растить сына.

Может, именно это породило ненависть к самому себе, его личное отвращение: оказаться на дне бутылки, когда поклялся себе, что никогда не станет таким, как отец. Теперь каждый раз, глядя в зеркало, он это видел. Старик цеплялся к нему, как обезьяна на спине. Он видел это ясно как день - тот же тусклый, изношенный взгляд, что всегда был у отца, теперь проступил и на его лице. Мерзкая хворь пропитала собой старые, выцветшие рубцы - следы отцовских кулаков, - и они стали одним целым.

Глубокая, нетронутая ненависть, зревшая внутри, со временем начала прорастать идеями куда более зловещего свойства. Вскоре та невинная и скромная философия, с которой Брут вступал в юность, помутнела. Он знал: если не уйти тогда и не обернуться, он способен на нечто неразумное, на нечто, что изменит всю жизнь.

Все это стало суммой бесчисленных извращенных граней, которыми была пропитана его связь с отцом. Именно поэтому они больше не разговаривали ни разу, как только Брут накопил достаточно, чтобы переехать в город. И все же он гадал, сколько еще пройдет времени, прежде чем раздастся тот самый звонок.

В его работе от таких мыслей не уйти. То, что для многих было финишной чертой, для Брута - лишь начало. Пойдет ли он на похороны или так и будет цепляться за обиду? И еще более ироничный и жуткий вопрос: не его ли вызовут, чтобы забрать старика?

- Меня это давление достало, - пробормотал Томми, прерывая его размышления. - Дейдра только и говорит о своих биологических часах. Я слышу это воображаемое тиканье в голове, и уже не уверен, что оно воображаемое. Я боюсь возвращаться домой по вечерам - она буквально набрасывается на меня, как только я переступаю порог. Не успеваю и слова сказать, а мои штаны уже у щиколоток.

- Не похоже на самую страшную проблему, - парировал Брут.

Он усмехнулся про себя, чувствуя что-то вроде брезгливости.

- Но она не меня хочет на самом деле, ей плевать на меня. У нее корыстный мотив. Она делает это не для меня, ей просто нужно мое семя. Она только и говорит о детях. Мы каждый день видим столько дерьма, столько всякой гребаной херни, что было бы неплохо хоть раз прийти домой и чтоб меня не прессовали, хоть один вечер.

- На твоем месте я бы кайфовал. Пользовался моментом. "Киска" не для всех в очереди стоит. Надо благодарить за это судьбу. Расслабься и получай удовольствие, потому что вечно это не продлится.

- Да, но я хочу наслаждаться и другими вещами, например, моей "Камаро". "Камаро" - не самая семейная машина. Что, мне теперь менять ее на минивэн? Я точно не смогу позволить себе и то и другое при том, что платит нам этот гребаный скряга. Так что я буду весь день в этом фургоне на работе, а потом в том, где ребенок? Я буду в фургоне двадцать четыре на семь! Это что, моя судьба - быть фургонным человеком? Это не мой стиль. Все это как принцип домино - свалишь одну костяшку, и за ней падают пятьдесят.

- Не знаю, что ты хочешь услышать. И, честно говоря, мне плевать. Я одинокий, замкнутый мужик под пятьдесят. Даже собаки нет. Не представляю, какой проникновенной мудрости ты от меня сейчас ожидаешь.